1000 дней в одиночной камере - Марван Баргути

Некоторые старшие следователи указывали, что дача чётких показаний, изобличающих президента Арафата, является сутью следствия, и что это будет достаточным, чтобы помочь мне выйти из этой тюрьмы с минимальным сроком, а может, даже обрести свободу в обмен на сотрудничество. Они рисовали картину моего будущего: не героя, сгнивающего в застенках, а «разумного», «прагматичного» политика, который понял тщетность борьбы и теперь может быть полезен в каких-то будущих переговорах. Они утверждали, что Арафат дал указания продолжать сопротивление и интифаду, и что его роль в подстрекательстве и руководстве очевидна и ясна. «Мы хотим не тебя, мы хотим его, – говорили они. – Ты – лишь средство. Помоги нам, и ты станешь не средством, а партнёром». Это был самый гнусный соблазн: предложение спасти свою шкуру ценой предательства символа нашего народа. Но для меня Арафат был не просто человеком; он был знаменем, воплощением нашей национальной идентичности на протяжении десятилетий. Предать его – значило бы предать само понятие Палестины.

Второе: организация и бригады мучеников аль-Кассама. Вторым и самым заметным направлением в моём следствии было обвинение меня в руководстве организацией, то есть вооружённым формированием, представляющим часть движения ФАТХ, и в том, что я руководил интифадой и военными операциями. А также обвинение в том, что я являюсь основателем и командиром бригад мучеников аль-Кассама. Они пытались втиснуть живой, стихийный порыв народного восстания в узкие рамки уголовного дела, представить меня как «босса мафии», отдающего приказы об убийствах. Они не видели, что бригады аль-Кассама – это не созданная мной структура, а ответная реакция молодёжи на оккупацию, насилие и безысходность. Я был одним из многих, кто выражал их чаяния, а не их командиром. Но для следователей такая сложность была недоступна. Им нужна была простая схема: Баргути – главарь, он отдаёт приказы, он виноват. Они часами расспрашивали о структуре, ячейках, паролях, пытаясь нарисовать организационную карту, которой в реальности не существовало в таком виде. Их разочарование, когда они натыкались на моё молчание или на ответы о социальной и политической работе, выливалось в новые вспышки ярости.

Стена на границе Сектора Газа и Израиля.

Третье: вооружение, финансирование и «усыновление» операций. Следователи выдвинули против меня обвинения, связанные с утверждениями, что я предоставил десятки единиц оружия различным группам внутри организации и бригад, передавал деньги различным вооружённым группам, а также обвинение в руководстве осуществлением десятков военных операций, которые привели к гибели более пятидесяти израильтян и ранению нескольких сотен, и в «усыновлении» этих операций от имени бригад, по их утверждению, для поднятия боевого духа и рекрутинга новых членов. Концепция «усыновления» особенно их занимала. Они не могли понять, что публичное одобрение операции – это не приказ, а акт солидарности, способ сказать: «Ты не один, твоя жертва не напрасна, мы с тобой». Для них всё должно было иметь денежный или командный эквивалент. Они спрашивали: «Сколько ты заплатил за ту операцию в Тель-Авиве? Кто был курьером?». Они не понимали, что шахид отдаёт свою жизнь не за деньги, а за идею, и что никаких денежных транзакций для этого не требуется.

Четвёртое: источники финансирования. Проявилось поразительное упорство следователей в желании узнать источники финансирования. Они утверждали, что деньги приходят из-за рубежа, от Ясира Арафата, и они хотят узнать эти источники, детали механизмов и имена людей, участвующих в цепочке. Они мечтали раскрыть «международную террористическую сеть», ведущую в европейские столицы или арабские дворцы. Их вопросы были бесконечны: банковские счета, благотворительные фонды, подпольные каналы. Они не хотели верить, что значительная часть ресурсов – это внутренняя солидарность самого палестинского народа: пожертвования торговцев, заработок рабочих, сбережения семей. Они не понимали экономики сопротивления, где каждая пиастра, отданная на дело, – это акт веры. Для них это должно было быть большими, грязными деньгами, управляемыми из-за рубежа коварными кукловодами. Их настойчивость в этом вопросе выдавала их глубинное убеждение, что нашим людям самим по себе не свойственно такое самопожертвование, что за всем должен стоять внешний, зловещий спонсор.

Пятое: отношения с военными крыльями фракций палестинского сопротивления. Было настойчивое желание следователей доказать, что у меня широкие связи и совместная деятельность с вооружёнными фракциями, что между мной и фракциями существует постоянная координация в различных районах, и что я оказывал помощь некоторым группам, принадлежащим фракциям. Они пытались создать образ меня как некоего «супер-командира», координирующего всё вооружённое сопротивление на Западном берегу. Их целью было не только обвинить меня, но и дискредитировать саму идею палестинского единства, представить его как заговор террористических организаций. Они спрашивали о моих встречах с представителями «Исламского джихада», «Народного фронта», «Бригад Аль-Акса». Я не отрицал, что знаю этих людей, что мы говорили о ситуации. Но для следователей любой разговор был равен «координации терактов». Они не видели разницы между политическим диалогом и военным командованием.

Шестое: акцент на отношениях с исполнителями операций. Следователи концентрировались на некоторых заметных военных операциях, настаивая, что я был заранее осведомлён о них и что я курировал их. Среди самых известных – операция «Эйн-Арик», осуществлённая героями Шади Суаида и Даудом аль-Хаджем из бригад аль-Акса и бойцами подразделения безопасности и защиты сил национальной безопасности против израильского блокпоста, в которой погибло шесть израильских солдат. Они приносили фотографии, схемы местности, показания выживших солдат, пытаясь поймать меня на несоответствии в деталях. «Как вы объясните, что за день до операции вы были в соседней деревне?», – допытывались они. Они не понимали, что моя работа как политика заключалась в том, чтобы быть среди людей повсюду, и что само по себе моё присутствие в регионе не являлось доказательством планирования атаки.

Кроме того, следователи сосредоточились на операциях в Хизме и Наблусе, которые нанесли серьёзный урон оккупационным силам и вызвали шок в израильском обществе. Акцент делался на отношениях с большим числом командиров бригад и руководителей военных операций, особенно на операциях, которыми руководили Раид аль-Карми, Муханнад Абу Халава и Ахмад аль-Баргути (аль-Фаранси). Они пытались выстроить вертикаль: Баргути – региональные командиры – исполнители. Но реальность была горизонтальной, сетевой. Это были молодые люди, принимающие решения на местах, исходя из конкретных условий и своей готовности к жертве. Моя роль, как и роль других старших деятелей, часто заключалась в том, чтобы пытаться направлять эту энергию,