1000 дней в одиночной камере - Марван Баргути
Его ответ был: «Это место пугающее, и тебе нельзя здесь оставаться. Но это ты заставил нас привезти тебя сюда, потому что ты не говоришь». Я сказал ему, что моим ответом я полностью шокировал его и дал понять, что это место меня нисколько не пугает. Наоборот, я чувствовал ещё большую гордость и силу, и моё присутствие там было вызовом. Хотя это не был мой план – столкнуться с допросом таким образом, но раз уж я оказался в том месте, то в моей душе не было никакого страха, несмотря на чувство одиночества и оторванности. Моё спокойствие и невозмутимость только усиливали гнев, замешательство и напряжённость следователей. Я стал для них аномалией, сбоем в отлаженной системе перемалывания душ. И они ненавидели эту аномалию, потому что она ставила под сомнение всю их веру в собственную всесильность.
Я помню, как один следователь, выглядевший моложе и менее закалённым в жестокости, в один из дней сказал мне, пытаясь найти какую-то человеческую щель в моей броне: «Я прочитал имена твоих детей и понял, что ты человек, почитающий такие ценности, как честь, правда и уважение… Я уважаю тебя и ценю, что ты так поступаешь, называя своих детей этими именами». Это была тонкая игра: попытка установить ложную связь, найти общий язык, чтобы потом использовать эту слабину. Я посмотрел на него и ответил без колебаний: «Аль-Кассам – это символ, я люблю Изз ад-Дина аль-Кассама, он должен жить в наших сердцах как пример жертвенности и чистоты борьбы… Что касается Шарафа, то это имя моего друга, который учился со мной в Бирзейтском университете, его зовут Шараф ат-Тиби, и он пал жертвой вашей трусливой пули, и я ношу его имя в сердце и дал его сыну, чтобы память жила… Араб – потому что я араб, и я горжусь этим, несмотря на всю горечь арабского положения, и это имя – клятва верности своей идентичности… А Руба – потому что я люблю землю („ард“), а Руба – это множественное число от „рубва“, что означает вершины холмов или то, что возвышается над землёй… Я хочу, чтобы мои дети всегда смотрели с высоты, видели горизонт, даже если мы в долине страданий». Следователь замолчал. Его лицо стало каменным. Он понял, что даже в этом интимном пространстве – именах моих детей – он наткнулся не на слабость, а на крепость. Каждое имя было не просто словом, а знаменем, политическим и моральным манифестом, который я не собирался скрывать.
Было очевидно, что разочарование начало накапливаться у следователей в секретном военном центре из-за моего категорического отказа взаимодействовать и сотрудничать с ними. Их профессиональная уверенность дала трещину. Один из них, старый, с лицом, изборождённым морщинами жестокости, даже сел на девятый день рядом со мной, когда я был в состоянии сильной усталости и истощения, почти не способный пошевелить головой от непрерывного лишения сна и скудного питания. Он приблизился ко мне, вставил колено между моих ног в агрессивном, доминирующем жесте и обрушил на меня поток подлых оскорблений и слов, полных ненависти и жестокости. Но на его лице было отчётливо видно не злорадство, а отчаяние, когда он говорил: «Ты не останешься в живых, если не заговоришь… Ты убийца детей и женщин. Ты террорист и убийца, мы должны покончить с тобой… Если бы ты был храбрым, ты взял бы на себя ответственность вместо того, чтобы её несли другие… Скажи, что ты командир и лидер, и по-мужски возьми на себя ответственность за своих несчастных солдат…» В конце своей отвратительной, полной внутренней дрожи речи он плюнул на меня и ушёл, хлопнув дверью. Его плевок был жестом бессилия. Он, мастер пыток, не нашёл ничего, кроме слюны, чтобы бросить мне в лицо. И в этом была моя маленькая, но важная победа.
Часы и дни проходили сурово, горько и тяжело, но я чувствовал силу и гордость. С каждым днём, проведённым в этом царстве неизвестности, я одерживал победу над этими палачами. Я не дал им того, чего они хотели: ни признания, ни страха, ни слома. Моя воля оставалась непробиваемой скалой в этом море искусственного ужаса. Задача была отнюдь не лёгкой, и слова не в силах описать страдания тех дней, недель и месяцев, жестокость, которую я пережил в неизвестности, и пытки, превосходящие человеческую способность к выносливости. Но именно там, в полной тьме, мой внутренний свет горел ярче всего. Я понял, что они могут отнять всё, кроме моего решения быть свободным в своём духе.
Спустя несколько недель меня перевели из секретного следственного лагеря в центр допросов «Бейт-Эль», где следствие со мной продолжалось около пятидесяти дней. Этот перевод сам по себе был признанием их поражения. Секретная тюрьма № 1391 была их последним, самым страшным аргументом. Если и она не сработала – значит, их арсенал пуст. После перевода из секретной тюрьмы я был уверен, что это было их последнее оружие, и что я одержал большую победу, выйдя из того места невредимым, без слома, с непоколебимой волей. Я был измождён физически, но морально – непобеждён.
Меня снова повели в неизвестном направлении. После примерно двух часов пути, лежа на полу военного автомобиля со скованными руками и завязанными глазами, я услышал, как полицейские и офицеры переговариваются. «Новый прибывший – очень тяжёлый калибр…», – сказал один голос с оттенком почти профессионального любопытства. А другой, более грубый, ответил: «Почему он ещё жив? Он не должен…» Было много грязной и непристойной болтовни, которую я старался не слушать, сосредотачиваясь на звуке двигателя, пытаясь по виражам и остановкам угадать маршрут.
Наконец, меня доставили в большое серое здание, где, как я понял по наличию охранников и солдат, находится центр допросов. Воздух здесь пах иначе – не плесенью, а пылью, старой краской и официальщиной. Меня ввели внутрь и повели по длинному, слабо освещённому коридору. После примерно часа ходьбы, подъема для мытья и других процедур, которые совершались со мной механически, без слов, меня повели на верхний этаж. Я почувствовал, что
Ознакомительная версия. Доступно 13 из 64 стр.