1000 дней в одиночной камере - Марван Баргути

Предыдущие направления следствия, переполненные множеством ложных обвинений, которые они выдвигали против меня на протяжении долгого периода следствия в безумной и истеричной манере, самыми гнусными, низкими и ужасными средствами пыток и давления, создали в камере допросов атмосферу перманентного кошмара. Я сидел привязанным к стулу долгое время, испытывая голод и сильное психологическое давление, и мир сузился до боли в спине, до жжения под повязкой на глазах, до голоса следователя, который, казалось, звучал из ниоткуда и вёл меня по лабиринту лжи, где каждый поворот был ложным обвинением, а каждый тупик – угрозой.

Психологическая война и угрозы. Я заметил, что следователи прилагали мучительные усилия, используя психологическую войну, чтобы разрушить мой боевой дух и деморализовать меня, и привлекали для этого старых следователей с большим опытом. Эти ветераны пыток были мастерами игры на нервах. Они не всегда кричали. Иногда они говорили тихо, почти по-отечески, сидя рядом и рассуждая о «реальности». Они говорили о моей семье, о моей жене, о детях. «Твоя дочка растёт без отца, – говорил один из них. – Она будет тебя ненавидеть. Ты выбрал мёртвых вместо живых». Другой, глядя на меня с фальшивым сожалением, говорил: «Мы можем сделать так, что тебя переведут в тюрьму в Израиле, где условия лучше. Ты сможешь даже учиться. Но для этого нужно показать, что ты понимаешь бесперспективность своего пути». Это были удары ниже пояса, направленные не в тело, а в душу, в самые глубокие человеческие привязанности.

Один из следователей применял тактику непрерывной, нескончаемой речи в течение долгих часов без остановки. Один из них говорил в течение семи часов подряд, и его речь была отвратительной, омерзительной и унизительной, направленной на принижение значимости всей нашей истории, нашей культуры, нашей борьбы. Он пересказывал историю Палестины как историю ошибок, предательств и некомпетентности. И он настойчиво твердил о провале палестинского народа, что он не имеет права на эту землю, что это искусственный народ, и его руководство потерпело неудачу… Он говорил это монотонно, как заевшая пластинка, чтобы его голос въелся в сознание, чтобы даже в редкие минуты тишины его слова продолжали звучать в голове. Цель была – внушить комплекс неполноценности, заставить усомниться в самом праве на существование.

Речь следователей также затрагивала арабскую ситуацию, которую они описывали как побеждённую, и что арабы – не более чем пыль во вселенной. И что они (следователи) хотели бы поместить свою голову в мозг араба на час, чтобы понять этот разум. Это был уже откровенный, неприкрытый расизм, попытка дегуманизировать не только меня, но и весь мой народ, всю цивилизацию, к которой я принадлежу. Они пытались представить наше сопротивление не как политическую борьбу, а как проявление некоей патологической, почти биологической агрессии, с которой нельзя договориться, которую можно только подавить.

Проявлялись высокомерие, наглость, милитаристские и религиозные расистские тенденции в речах следователей на протяжении всего периода допроса. Некоторые из них говорили мне: «Верьте, что Израиль – это несокрушимая стена, ничто во вселенной не может одолеть её. Эта земля предназначена Богом для евреев, так как же вы боретесь с волей Бога?». Они смешивали мессианский сионизм с военной бравадой, пытаясь подкрепить свою силу «божественным правом». Они указывали на арабское положение и то, что оно потерпело ряд поражений, и на отказ арабов от палестинцев, и на то, что они зарезали и убили очень и очень многих из них. Они перечисляли Чёрный сентябрь в Иордании, резню в Тель-Заатаре, гражданскую войну в Ливане, пытаясь доказать, что арабы – наши естественные враги, а мы – отверженные всеми. Их цель была ясна: изолировать, окружить стеной отчаяния, заставить поверить, что мы не только слабы, но и одиноки в своей правоте. Но даже слушая это, я знал одну вещь: наша правота не зависит от силы наших союзников или слабости наших врагов. Она коренится в самой земле, в самой истории, в неотъемлемом праве народа на свободу и достоинство. И никакая психологическая война не могла вырвать эту истину из моего сердца.

Они также делали акцент на коррупции в Палестинской администрации, обвиняя Президента Арафата и высокопоставленных чиновников в том, что у них есть банковские счета в европейских странах, и что Президент Арафат использовал Марвана Баргути в качестве жертвы, и что администрация не будет спрашивать о тебе, и что никто не спросил о тебе. Они расписывали эту картину с почти сладострастной подробностью: виллы в Монако, счета в швейцарских банках, покупки роскошных автомобилей на деньги, предназначенные для вдов и сирот. «Он живёт как король, пока ты умираешь как собака в этой дыре, – шипел один из них. – Он продал тебя. Он знал, что мы придём за тобой, и даже не предупредил. Ты для него – расходный материал. Разменная монета в его грязной игре с нами и с американцами». Они пытались представить нашу борьбу как грандиозный спектакль, где лидеры – циничные актёры, а бойцы – наивные статисты, обречённые на гибель. Они хотели, чтобы я увидел в Арафате не отца народа, а мафиозного босса, который вот-вот сбежит с награбленным, оставив меня гнить в тюрьме. Но я знал наших людей. Я знал, что ни один банковский счёт не может купить ту любовь и доверие, которые миллионы палестинцев испытывали к Абу Аммару. И я знал, что если бы администрация действительно «не спрашивала» обо мне, эти следователи не тратили бы столько сил, пытаясь заставить меня его оговорить. Их ярость была лучшим доказательством того, что он оставался неуязвимым символом, а моё молчание – их самым большим поражением.

В одну из тех долгих ночей и дней, когда человеку трудно понять, началась ли ночь или день, поскольку нет окон, двери закрыты, как будто ты внутри герметично закрытого ящика круглосуточно, пришёл один из старших следователей с опытом более трёх десятилетий в разведывательной службе. Он вошёл не спеша, с видом профессора, собирающегося прочесть лекцию непонравившемуся студенту. В руках у него была книга. Он начал читать книгу, написанную американским писателем ливанского происхождения Фуадом Аджами, в которой тот резко критикует арабов и наделяет их самыми ужасными прозвищами; эта книга была переведена на иврит. Его голос, монотонный и лишённый эмоций, выплёскивал в маленькое пространство камеры поток уничижительных пассажей об «арабской отсталости», «культуре поражения», «неспособности к прогрессу». Он также принёс некоторые статьи арабских писателей, в которых те говорят о бессмысленности борьбы с Израилем, о вреде интифады и сопротивления, и о