Незримый фронт - В. И. Савостьянов

Через две недели меня перевели из карантина в 38-й блок. Заключенные этого блока, русские и украинцы, крайне истощенные, похожие на скелеты, бродили словно тени, рылись в мусорных ямах, выискивая что-нибудь съедобное, преимущественно кожуру картофеля. Руки и лица у них были грязные, глаза воспаленные, глубоко запавшие. По ночам слышались мучительные стоны. Это на нарах корчились в муках заболевшие дизентерией и брюшным тифом. По утрам таких выносили в лазарет, фактически служивший приемной крематория. Оттуда почти никто не возвращался.

Вечером нам раздавали скудный ужин. Никто из узников ни о чем не говорил, все молча сидели и после ужина, в ожидании отбоя и… конца. Каждому казалось, что дни его сочтены. Особенно тосковала молодежь, угнанная в рабство, а затем брошенная за какие-нибудь «грехи» в концлагерь.

— Дядя Вася, — обратился ко мне Виктор Уткин, юноша лет шестнадцати, совершивший побег от фермера-кулака, — как же отсюда вырваться? Все говорят, что больше года здесь не проживешь. А разве за год что-нибудь изменится?

— Изменится… И можно прожить больше года. Прежде всего не рыскай по помойкам, да и другим посоветуй бросить.

— Как же не лазить? Есть-то ведь хочется! Все же ходят туда, дядя Вася!

Стало ясно, что надо вести борьбу против морального падения людей. Я стал присматриваться к людям и вскоре нашел общий язык с двумя товарищами — танкистом Андреем из Сумской области и пограничником Николаем. Теперь, спустя много лет, я не могу назвать их фамилий: мы их и не запоминали, обращаясь друг к другу только по имени.

Втроем мы стали разъяснять, что картофельная кожура не утоляет голод, а наоборот, отравляет кишечник, грозит болезнями и смертью. Провели мы и поход за чистоту, чтобы не давать эсэсовцам повода измываться над людьми. Вначале наши усилия были малоуспешны — уж очень все были подавлены. Ведь Красная Армия отходила тогда в глубь страны — фашисты были уже под Сталинградом.

Новичок

Староста нашего барака Карл Носс был для нас грозой, и один его взгляд приводил узников в ужас. Несмотря на красный треугольник — на лагерном языке «винкель», — нашитый у него на груди, он наказывал за малейшую провинность: забыл вытереть ноги при входе в блок, плохо убрал постель или замешкался при выходе на поверку — будешь избит.

В сентябре 1942 года Карл подвел к нашему столу нового узника:

— Вот, Алекс, твой стол. Назначаю тебя тишэльтестером[13]. Смотри, чтобы был порядок! — и погрозил кулаком всем сидящим.

Старший стола — величина в лагерном бараке не малая. От него зависит распределение пищи — эрзац-хлеба, картофеля, горячей баланды, а по воскресным дням крошечных порций маргарина или эрзац-колбасы. Он мог наградить пощечиной любого, кто много шумит или плохо вымыл свою миску, — да мало ли чем может провиниться хефтлинг (заключенный)!

Однако новый тишэльтестер властью не пользовался и никого по щекам не хлестал. Он добросовестно распределял все то, что выделяла нам «Третья империя», но было заметно, что эти обязанности ему в тягость. Однажды он передоверил эти функции мне:

— Возьми, Василий, на себя, мне это как-то не с руки…

Мои попытки завести задушевный разговор с новичком ни к чему не привели. Он вел себя настороженно и замкнуто.

Я же тем временем продолжал совестить заключенных, которые все еще рыскали по мусорным ямам.

— Что вы делаете?! — нападал я на них. — Неужели вы не понимаете, что мусорная яма — это самообман? Неужели вы не видели, что сегодня утром унесли в лазарет еще пять человек?! Вы же знаете, что и в них уже не вернется ни один. В конце концов, мы советские люди или нет?!

В конце одной из таких бесед к нам подошел Алекс. Его серые впалые глаза надолго остановились на мне. Я вначале не понял этого взгляда, но когда он одобрительно кивнул головой, стало ясно — это наш единомышленник.

В лагере узникам разрешали читать фашистскую газету «Фёлькишер беобахтер», но в 38-м блоке мы ее не видели. Теперь же Карл Носс каждый день давал газету Алексу. Тот молча читал ее, расположившись за столом, а я, пристроившись сзади, смотрел в малопонятный для меня текст и выискивал знакомые слова: «Москва», «Сталинград» и другие. Вдумываясь в них, я мысленно составлял «сводку» и перед отбоем или за ужином передавал ее соседям по столу. Я уже знал, что фашисты натолкнулись в Сталинграде на крепкий заслон и их наступление захлебнулось. Если кто-либо сомневался в правильности моих слов, я говорил, кивая в сторону новичка:

— Да вот и Алекс подтвердит.

Алекс молча кивал головой и пытливо присматривался ко мне. По его умным глазам, по лицу, по осанке и манере держаться я чувствовал, что передо мной крупный командир или политработник, вынужденный скрывать это от окружающих.

Как-то раз после тяжелого рабочего дня, лежа рядом со мной на нарах, он спросил:

— Почему ты называешь меня Алекс, когда я Александр?

— Да ведь блоковый так назвал вас, ну и мы тоже… А как вас по отчеству, как фамилия ваша, товарищ полковник? — наугад сказал я. — Нам неудобно называть старшего командира по имени.

— Семенович… — по фамилии Зотов, — ответил он и отвернулся к стене. В другой раз он спросил:

— Зачем это ты всегда ссылаешься на меня, когда рассказываешь о положении на фронте?

— Вы же, Александр Семенович, — газету читаете, значит, и знаете.

— И все же этого не надо делать, — многозначительно сказал он.

Вечером молодой украинец спросил меня:

— Що це тоби генерал казав?

«Генерал!» — мне стала понятна осторожность моего собеседника. Но вскоре Зотов стал посвящать меня как в то, что он вычитывал в газете, так и в то, что видел между строк. С его согласия все эти сведения Андрея и Николая разносились по блокам и рабочим командам. И как бы печальны ни были в то время сведения с фронта, мы старались приободрить людей, разъяснить им, что черные тучи над Родиной — дело временное.

Большой день

Приближалось 7 ноября 1942 года. Блоковый Карл позвал к себе за занавеску генерала, где они довольно часто о чем-то шептались. Затем за Карлом зашел штубединст и они куда-то ушли. Через несколько минут показался и Зотов. Он был взволнован.

— Что с вами, Александр Семенович? — спросил я его.

— Да, знаешь, пришла мысль совершить одну дерзость. И я ее совершил. Листал, листал стенной календарь и увидел одну черную семерку. А я привык ее видеть только