Незримый фронт - В. И. Савостьянов

— А вы не подведете этим Карла?

— Думаю, никто и не заметит… А Карл — свой человек.

Я рассказал об этом Андрею, Николаю, и мы с тревогой ждали, какова будет реакция эсэсовца-блокфюрера, если он увидит красную семерку на календаре.

И действительно, в день праздника эсэсовец увидел ее, раскричался, потребовал от Карла выдачи виновного.

— Не знаю, клянусь, не знаю! — с притворным испугом вскричал Карл.

— Не знаешь, подлец? А еще — староста! Смотри мне, а то пойдешь в «Целленбау». Там быстро научат, как наводить порядок в бараке. А на воскресенье — всем блок-шпера![14]

Эсэсовец ушел. Я ломал голову, раздумывая над взаимоотношениями Зотова и Карла, но ни до чего не додумался, а спросить генерала стеснялся.

Зотовская «поправка» в фашистском календаре сразу подняла авторитет Александра Семеновича в нашем бараке. Но он, казалось, даже не заметил, какую радость вселил в наши души.

Вспоминая об этом несколько дней спустя, Зотов сказал:

— Вот и все, что удалось сделать полезного… Маловато!

— Но ведь большего здесь и не сделаешь, — ответил я.

— Можно многое сделать… — задумчиво проговорил генерал. — Вот, например, разве малое дело сделали ты, Андрей и Николай, что из нашего барака стали меньше тащить людей в лазарет? Ведь это все равно, что выносить раненых с поля боя. Да, да, отвести человека от мусорной ямы — значит спасти его!

Я смутился от похвалы и заверил генерала, что вместе с товарищами готов на все, чтобы помочь советским людям.

Прошло некоторое время — и Зотов проникся ко мне доверием. Я получил задание выискивать по баракам надежных людей и вместе с ними разъяснять временный характер неудач на фронтах, разоблачать геббельсовскую пропаганду, лившуюся из лагерного радио.

Постепенно к Зотову потянулись заключенные из советских боевых офицеров и политработников. Некоторые из них, вызывавшие сомнение, передавались мне «на контроль».

— Разузнай о нем в бараке, пусть за ним понаблюдают, — поручал мне Зотов.

У Александра Семеновича вскоре стало много друзей, доверенных лиц. Больше всего он поддерживал связь с майором Андреем Пироговым из 41-го блока, полковником Акимовым, чахоточным майором Соболем, подполковником Владимиром Скульгесом из Краснодара, старшим лейтенантом Борисом Мещеряковым из Саратова и другими.

Но самыми близкими друзьями генерала были веснушчатый, рыжеволосый ленинградец лейтенант из 40-го блока коммунист Вениамин Зарубин и низкорослый майор Иван Гарбузов, коммунист из команды «Гартнерей» (огородного хозяйства лагеря).

С ними он беседовал чаще, чем с другими, но о содержании их бесед вначале я многого не знал.

После вечерней переклички эсэсовцы покидали лагерь, оставляя его под надзором многочисленных часовых на вышках. Власть целиком переходила в руки так называемого «самоуправления», набираемого из самих заключенных.

Эсэсовцам слишком дорого стоило бы содержание служебного аппарата хотя бы одного такого лагеря, как Заксенхаузен. Ведь многотысячную массу заключенных надо было выводить на работы, кормить, обстирывать, сжигать их трупы, а главное — постоянно поддерживать дисциплину в бараках и рабочих командах, внушать узникам повседневный страх смерти.

Поэтому эсэсовцы вынуждены были привлекать часть заключенных к самообслуживанию, называвшемуся самоуправлением. Эта форма правления играла громадную роль в жизни заключенных.

Главным органом в самоуправлении была шрайбштубе — лагерная канцелярия, от которой зависело очень многое.

Блокфюреры, назначавшиеся из эсэсовцев, не вникали в каждую мелочь быта в бараках. В помощь им шрайбштубе рекомендовала из заключенных блокэльтестеров — старост бараков и шрайберов — писарей, а те сами для себя выбирали штубединстов — дежурных по комнатам, тишэльтестеров — старших по столам, переводчиков, уборщиков, парикмахеров и других исполнителей.

Но и днем, на работах, несмотря на надзор со стороны охраны и фашистских мастеров, судьба заключенных во многом зависела от личного характера и настроения форарбайтеров — бригадиров и форманов — звеньевых, назначаемых по представлению той же шрайбштубе. Наконец, канцелярия комплектовала составы всех рабочих команд. В одних командах узники дрогли от холода в осенне-зимнее время, в других, работая в закрытых помещениях, находились в тепле.

Коммунисты и антифашисты, проникавшие в это самоуправление, старались различными путями облегчить участь заключенных, продлить их жизнь, оградить от побоев, болезней и зверской муштры.

Надо сказать, что, к нашему счастью, «красных» всех национальностей в лагере было гораздо больше, чем «зеленых» и «черных», вместе взятых, поэтому и шрайбштубе, как правило, находилась в руках антифашистов.

Для советских узников период власти «красных» был самым благоприятным. Очевидно, и нашему блоковому Карлу подпольным антифашистским центром даны были какие-то тайные указания относительно генерала Зотова. Это видно было по той заботливости, которую проявлял он по отношению к Александру Семеновичу: то даст ему сигарету, то несколько картофелин. Но генерал не принимал никакой помощи. На мой вопрос, почему он отказывается от этого, когда от голода до боли ноет желудок, Зотов отвечал:

— Картофель-то из общего котла украден! Разве он пойдет в горло?

Но если мне, Николаю или Андрею удавалось где-нибудь и что-нибудь достать, что на лагерном жаргоне называлось «организирен», то мы, хоть и сами были постоянно голодны, несли часть картофеля или брюквы Александру Семеновичу. От товарищеской помощи он не отказывался, но и тогда делился полученным с другими.

Сталинградские вести

Из команды «Ролльваген», где я вместе с другими таскал на лямках громадный автоприцеп с разными грузами, меня, вконец истощенного, перебросили в «СС-Ваффенамт» — команду по ремонту оружия.

Когда форарбайтер подвел меня к столу, где лежали винтовки с разобранными затворами — не знаю, как хватило смелости, — я наотрез отказался заниматься ремонтом. Форарбайтер — «зеленый» — ударил меня в зубы, сшиб с ног и принялся избивать чем попало.

Как знать, чем бы все это кончилось, если бы между нами не встал норвежец Нори. Он хорошо знал повадки «зеленых». Несколько сигарет оказались в руках форарбайтера, и неожиданный спаситель увел меня к своему верстаку. Нори ремонтировал велосипеды, я стал его подручным. Он не подгонял меня и научил делать вид, будто работаю. Новый друг помог мне отдохнуть и от «Ролльвагена», и от Потсдама. В течение нескольких недель он подкармливал меня, давал сигареты, и я не знал, как благодарить своего покровителя.

Однажды, когда эсэсовцы ушли на обед, Нори попросил меня спеть «Интернационал». Я, хоть и не имел голоса, да еще был истощен, не мог отказать новому другу и тихо запел. Нори стал подпевать, к нам присоединилось еще трое: двое норвежцев и чех.

О своем отказе ремонтировать оружие я сказал Александру Семеновичу. Генерал немного подумал и сказал:

— Зря! Кто-то все равно будет работать на твоем месте и сделает, может быть, в два