Незримый фронт - В. И. Савостьянов

Я полагал, что совершил патриотический поступок, а по мнению Зотова, допустил, оказывается, ошибку. Значение слова «потом» я понял гораздо позже…

Наступили холода. Легкая хлопчатобумажная одежда не грела заключенных. В мастерскую, где я работал, привозили тряпье для обтирки разных деталей. Я выбрал два более или менее сносных комплекта белья, выстирал в керосине, затем в воде с кальцинированной содой и принес в барак. Подшил одну пару под свою куртку и таким же образом утеплил куртку Александра Семеновича. Получилось удачно — даже эсэсовцы ничего не могли заметить. Зотов шутил:

— Быть тебе, Василий, после войны портным.

Ноги у генерала были обморожены. Подобрав потолще тряпки, я сшил носки для себя и Зотова. День за днем я все больше проникался любовью к генералу и старался помочь ему, чем только мог.

Вскоре цеховой эсэсовец — надзиратель установил, что я не справляюсь с работой, и перебросил меня в звено чеха Франца, ведавшего ремонтом полевых кухонь. Франц, военнопленный летчик, узнав, что я танкист, стал относиться ко мне как к равному. К тому времени я уже немного освоил польский язык, во многом сходный с чешским, и мне нетрудно было объясняться с Францем.

Нори дружил с Францем. С их помощью я быстро научился «работать» и на новом месте. Когда эсэсовец находился близко, я старательно выправлял борты кухонных ящиков, а когда он уходил, я придавал им первоначальную изуродованную форму. Так по целым дням я и возился с одним и тем же ящиком. Франц хитро подмигивал и улыбался. А Зотов предложил поделиться опытом с товарищами из других команд.

Узники с мрачными лицами все чаще задерживались у лагерного репродуктора, подвешенного на высоком столбе.

Немецкая пропаганда, захлебываясь, сообщала об успешном наступлении фашистских войск на Сталинград. Но вот прошли сентябрь и октябрь, начался ноябрь 1942 года, а «успешное наступление» все продолжалось. Советские узники с жадностью ловили отдельные слова и, не понимая полностью сказанного диктором, настойчиво расспрашивали тех, кто знал немецкий язык. Все чаще можно было наблюдать, как норвежцы, французы, голландцы, подойдя к русскому или украинцу, толкали его локтями и, кивнув на громкоговоритель, с восторгом произносили: «Сталинград!»

Переводчиками были чаще всего поляки. Особенно охотно выполнял эту роль польский паренек Миша — Збигнев Мисевич, носивший лагерный номер 24060. Впоследствии он стал одним из доверенных людей Зотова. Он не только запоминал, что передавало радио, но и искусно расшифровывал то, что скрывалось за словами диктора. Было видно, что он всей душой ненавидит фашизм, живет, как и советские люди, надеждой на победу Советской Армии, радуется ее удачам. Вместе с другими польскими ребятами Миша всячески старался облегчить участь пожилого советского генерала, которого заставляли выполнять самые тяжелые работы.

«Как сын и отец», — рассуждали мы, глядя на генерала и юного поляка. И это было недалеко от истины. Потеряв отца, погибшего в фашистском застенке, Миша обрел второго отца в лице генерала Зотова.

Мисевич был талантливым радиоинформатором. Все сведения, которые он сообщал нам, мы с Андреем, Николаем и другими ребятами по поручению Зотова передавали проверенным советским товарищам по подполью.

В начале февраля 1943 года Миша принес радостную весть: Гитлер похоронил под Сталинградом 6-ю мотомеханизированную и 4-ю танковую армии. 22 дивизии (330 тысяч человек) погибли или сдались в плен.

А лагерный репродуктор все еще бубнил о «временных перегруппировках», о «незначительных прорывах советских войск». Нужно было, чтобы все узники узнали правду и поняли, что в войне произошел перелом, что советские армии погнали оккупантов с родной земли. И мы постарались, чтобы люди поняли это.

Помню, однажды в обеденный перерыв польский заключенный адвокат Михал подозвал меня к себе и, протянув окурок, сказал:

— На, попаль, Василь… И як ты мыслишь, где фашисты назавтра подготовят позицию?

Прошло полмесяца. Только теперь из репродуктора полилась траурная музыка, а за нею последовало сообщение, в котором оплакивалась «доблестная немецкая армия, погибшая под Сталинградом» и восхвалялся «героизм» фон Паулюса, бившегося якобы «до конца».

Кому траур, а кому и нет! Многие узники плакали под эту траурную музыку… от радости. И каторга стала казаться не такой уж страшной, и голод вроде стал меньше мучить, и время побежало быстрее…

Подполье действует

Как бы в ответ на поражение под Сталинградом гитлеровцы с большей, чем когда-либо, ненавистью стали относиться к русским. Лагерная шрайбштубе, перешедшая в руки «чёрных», массами переводила наших людей на самые тяжелые работы,

Зотов частенько возвращался в барак на плечах своих товарищей. Но положение генерала и коммуниста обязывало. Вероятно, с первых же дней пребывания в лагере он понял, что советские заключенные предназначают именно ему роль своего вожака на этой «фабрике смерти», и он принял ее.

Всегда радовал Зотова Миша. Он приносил вести о новых победах советских армий, и они действовали на генерала, как чудесное лекарство. Зотов преображался и посылал меня через верных людей распространять новости по блокам. Мы злорадствовали, когда лагерный репродуктор хрипел: «Наши войска отступили на заранее подготовленные позиции».

Ухудшение продовольственного положения в нацистской Германии отражалось и на заключенных. И без того скудное питание в лагере ухудшалось с каждым днем. Фашисты вынуждены были разрешить узникам западных стран писать письма родственникам и просить присылки продуктов из дому. Получали они пакеты и из организаций Красного Креста. Русским же ничего этого не разрешалось по-прежнему. Иностранные товарищи: немцы, французы, норвежцы и другие — стали получать посылки и делиться продовольствием с нами. Продовольствие потекло к нам в «сухом» и «мокром» виде. «Мокрой» пищей мы называли лагерную похлебку тех иностранцев, которые сами отказывались от нее, — питаясь продуктами из домашних посылок.

Некоторые блоковые — коммунисты с согласия узников, получавших посылки, не выдавали им рацион, усиливая за их счет питание советских военнопленных, устраивали даже своего рода митинги, на которых агитировали в пользу русских.

Пример товарищеской спайки подавали сами русские. Если кто-нибудь из них получал кусок хлеба или сухарь, он тут же делился с друзьями по несчастью.

Как-то я смастерил для Нори портсигар из алюминия и получил в награду полкилограмма сала. Настоящее свиное копченое сало, которого я не видел в течение двух лет!

Казалось, голодный легче даст палец на отсечение, чем поделится салом с кем-нибудь. Но неписаный закон, установившийся в нашем бараке, обязывал: я разрезал сало на двадцать долек и раздал товарищам.

Польский учитель Шкала сказал соседу:

— Что я тебе говорил? Русские — настоящие коммунисты!

Многие, очень многие советские узники поступали так же. Глядя