Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес
Да, конечно, он в раю, так он чувствует, слушая ночью пронзительный стрекот цикад и шорох пиниевых ветвей за домом под порывами мистраля, созерцая серебристый свет луны, что, полная, яркая, так покойно застыла над гладью бухты. Только вот хочется ли ему здесь оставаться? Иногда у Томаса Манна такое чувство, будто он в этот рай изгнан.
Когда 20 июля он снова возьмет в руки черную коленкоровую тетрадь, он запишет: «Ровно две недели ничего сюда не писал. Наша жизнь протекает здесь по-прежнему, под неизменно безоблачным небом и огненным в полуденные часы солнцем». В течение всего изнуряюще знойного дня он предвкушает мягкую прохладу вечера. Тогда, наконец, наступает его время. Дети либо у себя в комнатах, либо внизу в гавани. Катя читает что-нибудь или пишет письма. А Томас Манн порой часами просто сидит в плетеном кресле на маленьком балкончике при своем кабинете: «.. сижу и курю, а на небе проступают звезды».
И это как раз те самые волшебные мгновения под звездным южным небом в Санари, о которых он потом будет вспоминать всю жизнь. Мгновения, когда он — лишь совсем изредка — чувствовал себя скорее в раю, чем в изгнании.
*
А что поделывает добрая милая Нелли Крёгер, запертая в тесных четырех стенах скромного пансиона в Бандоле, изрядно подустав от совместной жизни со всё-таки глубоко пожилым Генрихом Манном? Однажды они вдвоем навестят Лиона Фейхтвангера, но визит явно не удастся: «Был Генрих Манн со своей подругой. Очень возбужден. Много пьет».
А подруга Генриха Манна после визита меньше всего склонна думать о кичливом Фейхтвангере, даже если ее Генрих, быть может, этого опасается, — нет, она думает о Руди Кариусе, своем возлюбленном, отважном коммунисте-подпольщике, там, в Берлине, на Валльштрассе, 23, куда она и посылает открытки. Две из них сохранились, одна от 20, другая от 21 июля, обе по-своему красноречивы: «Мир дивно прекрасен, я сегодня в Тулоне, по магазинам хожу. Сейчас вот подкрепляюсь чашечкой кофе, потом к парикмахеру надо, потом еще часик на покупки и домой. Я так похудела, ты меня не узнаешь».
Однако пожилые седовласые мужчины, новоявленные обитатели Санари, познакомившись этим летом со спутницей Генриха Манна, видят ее несколько иначе. Рене Шикеле со снисходительной улыбкой называет ее «этакой грациозной мясистой колонной». А Людвигу Маркузе она представляется веселой и добродушной «белокурой моряцкой невестой».
*
Новых немецких обитателей Санари теперь обнаруживают и французские журналисты, но совершенно не знают, как к ним относиться. 20 июля в бульварном листке Paris-Soir появляется занимательный, почти увеселительный репортаж из Санари и Бандоля, корреспондент даже берет интервью у Генриха Манна и Лиона Фейхтвангера, но главным образом спешит поведать читательницам и читателям, до чего мило и уютно в здешних кафе на набережных. Генрих Манн, узнаём мы, как в свои молодые годы, снова живет по-студенчески, сам ходит по магазинам, сам вынужден жарить себе яичницу. И верит в вольтеровскую идею европейской республики ученых.
Пару дней спустя и газета Le Petit Parisien помещает материал «Немцы в изгнании»: здесь Генрих Манн рассказывает уже не о своей почти студенческой жизни, но о своей следующей книге — она будет называться «Ненависть». Происходящее в Германии ужасно, говорит писатель. Интервьюер Раймон де Ли находит всё это весьма интересным, но, кажется, еще большее впечатление производит на него васильковый цвет глаз Генриха Манна.
Не забывает журналист и его брата Томаса Манна, которого он даже посетил на вилле La Tranquille. На сей раз вместо глаз собеседника он сосредоточивается на описании интерьеров. Потом задает еще несколько вопросов о Германии, изгнанничестве, о том, как видится нобелевскому лауреату его будущее. Произнеся много слов, Томас Манн ответит: … по сути, он ничего не ответит.
Он ведь знает, со сколь пристальным вниманием будут читать статью в Берлине и в Мюнхене. И не враг себе. Не в его интересах навредить своему издательству, да и собственному дому в Мюнхене. Томас Манн, заметит однажды художник Георг Гросс, единственный человек, способный одновременно сказать и «да», и «нет».
*
В полном ужасе Томас Манн читает репортажи немецких газет из Байрёйта: НСДАП раздала желающим десять тысяч бесплатных билетов на Вагнеровский фестиваль, включая вдобавок бесплатный проезд по железной дороге и опять же бесплатный гороховый суп по прибытии на место. Территория проведения фестиваля огорожена целым лесом флагов со свастикой. Почитатель Вагнера Адольф Гитлер превратил в своих верноподданных и Рихарда Вагнера, и Винфред Вагнер[71], свою страстную поклонницу и одновременно наместницу Вагнера на земле; во фраке, рука об руку с ней, он взойдет на Зеленый холм, к зданию Фестивального театра, чтобы лично присутствовать на представлении «Зигфрида». Поскольку 21 июля его самолет сможет приземлиться в Байрёйте лишь в 17:00, спектакль, разумеется, начнут на час позже. Дирижировать на спектакле открытия срочно, в порядке замены, примчался Рихард Штраус — самый именитый из подписантов «мюнхенско-вагнеровского протеста» против Томаса Манна.
Судя по всему, понимает Томас Манн, из-за нацистов он потерял в 1933 году не только родину, но и любимейшего композитора. В эти июльские дни, с ликованием сообщают разложенные в кофейнях Санари немецкие газеты, «пред ликом Рихарда Вагнера воистину свершается воплощение в жизнь идеи народного единства».
Газеты, впрочем, не пишут о том, что «абсолютно апатичная публика в основном состояла из храпящих нацистских шишек, Гитлеру пришлось даже пускать по рядам своих адъютантов с приказом аплодировать», как с гневом будет вспоминать потом внучка композитора Фриделинд Вагнер[72].
*
24 июля семейство Манн твердо намерено собраться в Санари в полном составе. Так условлено давно, ведь в этот день Миляйн отмечает свое пятидесятилетие. Когда ее спрашивают, в каком году она родилась, она всегда отвечает: в год смерти Рихарда Вагнера. А теперь вот пятидесятилетняя годовщина смерти Вагнера неизбежно оказалась связана с ее пятидесятилетием — даже независимо от того, что и ее отец, и ее муж боготворят великого композитора.
Все дети семейства Манн знают, чем они матери обязаны. Даже те, кто подчас страдает от ее холодности, не могут не ценить присылаемые ею ежемесячные чеки, а прежде всего — строгую организацию и дисциплину, которую она вносит в жизнь их блестящего, но взрывоопасного семейства. И все видят: изгнание не проходит для нее бесследно. Кате всё чаще нездоровится, она выглядит слабее, утомленнее обычного. «Постоянная, за сердце берущая тревога от Катиного вида», — почти с нежностью записывает Томас Манн в дневнике. Он замечает на ее лице «следы забот и треволнений, отпечатавшиеся на нем вполне предсказуемо, но неожиданно сильно».
Еще и поэтому все особенно стараются превратить пятидесятый день ее рождения в настоящий праздник. Уже накануне с вечера весь дом украшается цветами с местного рынка — во всех комнатах воцаряется буйство красок и благоухание. В пансионе La Ménandière, где квартирует Голо и куда на несколько дней поселяется теперь и Эрика, все по ролям репетируют небольшую комическую оперу, которую она еще в Цюрихе в честь матери сочинила. Младшие из детей просто счастливы, что Эрика приехала за несколько дней до торжества: никто не умеет лучше, чем она, украшать дом к празднику, придумывать шуточные тексты и музыку для поздравлений и вообще создавать радостное настроение.
И Клаус по столь торжественному поводу тоже хотел приехать из Голландии. Хотел. Собирался. Но не приедет. Так что и в этот день, 24 июля 1933 года, семейство Манн всё-таки не сможет собраться в полном составе, тем летом в Санари сие так ни разу и не удастся.
Клаус, однако, прислал письмо, своего рода отчет о достижениях матери за истекшие пять десятилетий. Эрика торжественно зачитает его в кругу семьи: «Упоительное, радужное детство, прекрасный брак, потом грандиозный жизненный тупик — война, разруха и прочие разношерстные бедствия, перенесенные с невероятным терпением и тщанием; <...> отменно