1000 дней в одиночной камере - Марван Баргути

Тюрьма Акко – одна из самых страшных тюрем мира, находится на оккупированных Израилем палестинских территориях.

Стоит отметить, что ещё до моего ареста они допрашивали десятки задержанных, принадлежащих к движению ФАТХ и активистов из других фракций, об их связи со мной. Здесь следователи пытались сфокусироваться на концепции, смысл которой в том, что лидер – это тот, кто берёт на себя ответственность и не прячется за рядовыми бойцами и солдатами. Они говорили, что «Менахем Бегин, когда был арестован британцами, заявил, что он – ответственный лидер сионистской организации Иргун, и взял на себя всю вину». В этом коварном и вводящем в заблуждение контексте следователи утверждали, что шейх-мученик Ахмед Ясин якобы сказал им: «Не допрашивайте никого и не бейте никого. Я беру на себя полную ответственность, я признаю всё». Они не переставали делать акцент на этом вопросе на протяжении большей части моего следствия. Их посыл был ясен: «Настоящий лидер признаётся. Если ты лидер – признавайся и бери вину на себя. Иначе ты трус, прячущийся за спинами своих людей». Это была изощрённая ловушка. Они хотели, чтобы я, движимый ложным чувством рыцарства или усталостью, взял на себя ответственность за всё, что они придумали, тем самым легитимизировав весь их фарс следствия и развязав себе руки для преследования других. Но я отказывался играть по их правилам. Моя ответственность как лидера заключалась не в том, чтобы признавать их ложные обвинения, а в том, чтобы оставаться стойким, сохранять ясность ума и не давать им ни малейшего повода для торжества. Признать их нарратив – значит предать тех самых бойцов, чьи имена они пытались осквернить.

Седьмое: агенты. После долгого периода допроса, когда я был в состоянии полного изнеможения и истощения из-за недосыпа, меня в первый раз ввели в камеру. Это была не комната для допросов, а крошечная, вонючая камера, но после бесконечных часов на стуле даже холодный бетонный пол казался ложем из роз. Менее чем через час дверь камеры открылась, и появился человек, которого грубо толкал охранник. Едва охранник снял с его глаз чёрную повязку, тот сразу протянул руку и, даже не разглядев меня как следует, горячо, примечательным образом поздоровался со мной. Его энтузиазм был неестественным, слишком нарочитым. Он представился как член ячейки, осуществившей операцию «Малон Парк» в городе Петах-Тиква в Израиле, заявив, что он завербовал шахида, и что его арест произошёл в Старом городе Наблуса, и что он из семьи аль-Фарес из деревни Таллуза. Он сыпал деталями, названиями улиц, именами – всё это должно было выглядеть достоверно. Но в его глазах, которые слишком быстро бегали по камере, отмечая каждый угол, не было той глубокой усталости, той внутренней тьмы, которая остаётся в человеке после настоящего допроса «Шабак». В них был азарт, лихорадочный блеск актёра, играющего свою главную роль.

Я начал говорить с этим человеком о положении в стране, рассказал ему об интифаде, о важности стойкости на допросе, о политической ситуации в целом. Я сознательно вёл себя как старший товарищ, дающий наставления новичку, попавшему в беду. А он, в свою очередь, пытался выкручиваться, пытался выяснить, было ли военное сотрудничество между мной и «Народным фронтом», хотя и делал это косвенно, через намёки и предположения. Он задавал вопросы, которые выходили за рамки простого любопытства арестованного: «А правда, что вы координировали поставки оружия с такой-то группой из Дженина?», «Говорят, Абу Аммар лично передавал вам деньги для конкретных операций?». Его вопросы были удочками, заброшенными в надежде, что я клюну на живца и выдам что-то, что не сказал даже под пытками.

На следующий день случилось так, что ко мне пришёл адвокат на свидание. После его ухода я сказал этому «человеку», что говорил о нём адвокату и что тот свяжется с его семьёй, чтобы они не волновались. Это была проверка. Настоящий боец, чья семья действительно находится в Таллузе, отреагировал бы на это с облегчением или хотя бы с интересом. Этот же лишь кивнул с деланной благодарностью, а в его взгляде промелькнула тревога – тревога агента, чья легенда может быть проверена. На следующий день этот «шпион» исчез, и я больше не видел его, пока не встретил, замаскированного, как и его первого «коллегу», в зале суда. Там он подтвердил, что знает меня… Но его показания были пусты и шаблонны, как будто заучены по бумажке. Он боялся смотреть мне в глаза.

Правда в том, что эти трое агентов, которых следователи подселяли ко мне (и против меня) в камеру, и которых я видел каждого по отдельности, – единственные, кого я видел в течение четырёх месяцев следствия. Они были частью театра, последним актом которого должен был стать мой полный разрыв с реальностью, моё доверие к вброшенному в камеру «товарищу по несчастью». Но их игра была грубой. Они не знали подлинного языка боли, тонких невербальных знаков, которыми общаются люди, прошедшие через ад. Их чистые, слишком отутюженные робы, их сытые лица, их неумение сидеть в молчаливой, понимающей усталости – всё выдавало в них солдат психологической войны, а не её жертв.

Допрос со мной был сконцентрирован на ключевых направлениях и темах, которые следователи считали основополагающими. Наиболее важные из них.

Первое: отношения с президентом Арафатом. Первым и наиболее затрагиваемым направлением была тема отношений с президентом Ясиром Арафатом. Вопросы следователей фокусировались на моих отношениях с Абу Аммаром (прозвище Арафата), на том, давал ли он мне полномочия или указания на осуществление боевых операций, и на природе этих отношений в свете интенсивных встреч и контактов между нами. Они принесли огромную массу бумаг, документов и материалов, украденных во время широкомасштабной израильской террористической военной операции, которую сами израильтяне называют операцией «Защитная стена» («Хомат Маген»). Они искали в этих бумагах дымящийся пистолет – прямую резолюцию, приказ, подпись, которые бы связали Арафата с военными операциями. Они показывали мне протоколы встреч, распечатки телефонных звонков, пытаясь выстроить цепочку командования, ведущую прямо в мухату. «Он звонил вам за час до взрыва в Иерусалиме! Что вы обсуждали?», – кричал один из следователей, тряся перед моим лицом листком бумаги. Но они не