Создание человека - Кеннет Уокер

Следующая встреча в Уорик-Гарденс состоялась через две недели, а не на следующей неделе, как я ожидал. Мне сказали, что причиной этой отсрочки было то, что Успенский уехал в Париж повидать своего учителя, Гурджиева. В течение этой промежуточной недели я воспользовался случаем разыскать один отрывок, который припомнил из философии Юма, — отрывок, касавшийся природы человеческого «я». Интересовавшие меня абзацы составляли часть опровержения Юмом утверждения Беркли о том, что человек обладает «интуитивным знанием» собственного «я» или «души». Очевидно, что Юм, подобно Гурджиеву, не верил в существование какого-либо центрального «Я» или господствующего «я», ибо он писал:

«Что до меня, то, когда я глубже всего проникаю в то, что называю самим собой, я всегда наталкиваюсь на то или иное восприятие… Мне никогда не удаётся поймать самого себя».

Это было почти тождественно тому, как излагал нам этот вопрос Успенский. Он говорил, что, когда кто-либо обращал своё внимание внутрь и более внимательно исследовал то, что принимал за «самого себя», оно оказывалось не более устойчивым, чем мимолётная мысль, восприятие или преходящая эмоция. О том «я», о котором Беркли утверждал, что оно ощущается «интуитивно», Юм не имел никакого знания. Заглянув внутрь себя и понаблюдав за собой по методу, который рекомендовал Морис Николл, я так и не смог обнаружить там ничего, что можно было бы рассматривать как образующее постоянное «я». Подобно Юму, я обнаруживал лишь временные «я», составленные из преходящих восприятий, движений, ощущений, мыслей и эмоций.

В следующий раз Успенский вошёл в комнату ещё позже, чем на предыдущей встрече. И всё же мне было ясно, что всё это время он находился где-то в здании, поскольку то и дело секретарь входил в комнату и жестом подзывал кого-нибудь выйти. Похоже было, что этих людей вызывали на личные беседы с Успенским. Наконец он всё-таки появился и проделал всё то же привычное вступительное действо: окинул взглядом слушателей, вгляделся в свои записи и произнёс слово «Итак». Снова наступила тишина, и снова Успенский начал говорить. На этот раз он начал с того, что существует множество различных способов описания человека и что сегодня вечером он собирается рассказать об одном разделении человека, имеющем очень большое практическое значение. Каждый из нас состоит из двух частей, которые он назвал бы нашей сущностью и нашей личностью. Наши сущности охватывали всё, с чем мы родились: наши наследственные черты, наши склонности и наши физические свойства. Личности же были вещами искусственными и случайными, которые приобретались впоследствии и являлись главным образом продуктами нашего образования и нашего воспитания. Наши личности определялись нашим окружением и теми людьми, которых нам довелось встречать в детстве и отрочестве, и вследствие этого личности представляли собой почти сплошь случайные наслоения. Наши личности были гораздо менее реальной частью нас самих; они также были свойствами в нас, которые менялись при перемене обстоятельств. Личности росли очень быстро, подавляли сущность и становились теми частями нас самих, которые в действительности нами управляли.

Личность росла за счёт сущности, и человек с сильной личностью зачастую обладал неразвитой сущностью десятилетнего ребёнка. Поэтому, когда мы говорили о внутреннем развитии человека, мы имели в виду развитие более реальной части человека — его сущности. Для того чтобы сущность человека получила достаточно хорошие шансы на развитие, его личность необходимо было сделать гораздо более пассивной. Цитируя слова Успенского: «Если ваше имя Смит или Браун, вам часто придётся работать против „Смита“ или „Брауна“, чтобы развивать свою сущность. Поначалу вам будет очень трудно различать то, что принадлежит вашей сущности, и то, что принадлежит вашей личности, и для начала вам будет лучше относить почти всё, что вы обнаруживаете в себе, к вашей личности. Существуют определённые наркотические вещества, обладающие особым свойством временно усыплять личность и тем самым позволять сущности человека проявляться более отчётливо».

Затем Успенский продолжил, сказав, что у некоторых людей личность и сущность противостоят друг другу и что, когда это происходит, жизнь этого человека становится довольно трудной.

Например, женщина, которая вела активную светскую жизнь и стала видной хозяйкой приёмов и законодательницей мод в большом городе, в своей сущности могла быть очень простым человеком, любящим деревню. Будь это так, она была бы гораздо счастливее, если бы прислушалась к желаниям своей сущности, покинула Лондон и стала жить простой сельской жизнью. «Но, — продолжал Успенский, — личность — крайне необходимая часть нас самих, без которой нам было бы невозможно жить. От нас требуется не то, чтобы наши личности были уничтожены вовсе, но чтобы мы попытались сделать их гораздо менее активными. Тогда сущность получит возможность расти, а это — необходимое предварительное условие для любых внутренних изменений постоянного и желательного свойства». Успенский также указал, что у городских жителей личность обычно развита гораздо сильнее и более активна, чем у деревенских. Она была особенно активна среди «высоколобых» и интеллектуалов, и инстинктивно мы обычно понимали, что эти умные люди менее подлинны и менее надёжны, чем простые деревенские жители, которые больше жили своей сущностью.

Затем Успенский перешел к описанию еще одного разделения, которое можно произвести в человеке, — разделения, которое в настоящее время представляло бы для нас большую практическую ценность, чем только что сделанное им разделение на Сущность и Личность. Он сказал, что человека, который действительно работает в надежде сначала познать себя, а затем произвести в себе некую внутреннюю перемену, можно разделить на небольшую часть, обладающую этой целью, и всю остальную часть его самого. Успенский назвал это разделением между «Я» и Смитом — или как бы там ни звали этого человека. Он сказал, что непосредственное переживание этих двух разных частей нас самих можно назвать актом «отделения». «Отделиться» на мгновение или два от Смита или Успенского означало краткую свободу от тирана, который почти всегда распоряжался нами, — от наших Личностей. «Но, — добавил он, — в этих чрезвычайно важных моментах „отделения“ кроется тонкая опасность. Хотя подлинное наблюдающее „Я“, возможно, и присутствовало в самом начале этого процесса отделения, позже оно может смениться чем-то в нас самих, что гораздо менее подлинно и надежно, чем первоначальное наблюдающее „Я“. Наблюдение может быть продолжено неким „Смитом“ или „Успенским“, который в действительности вообще ничего не наблюдает, а грезит о себе в роли вполне сознательного существа».

В течение последующих недель я изо