Создание человека - Кеннет Уокер
Эта поездка выдалась особенно удачной, и на обратном пути в Литлхэмптон, сидя между родителями, я с удовольствием размышлял обо всех событиях того дня. Я не только исследовал дотоле недоступные уголки сада мистера Бушби, но мне позволили потрогать упругое вымя коровы и, что лучше всего, мне посчастливилось выловить трёх крупных золотых рыбок. Они действительно находились там, под сиденьем, в забавной жестяной банке с отверстиями в крышке, — моя собственность, с которой я волен был делать всё, что захочу. Мелькание деревьев, участки газона, французские окна, выходящие в комнату, где был накрыт прекрасный чай, — все эти картины проносились в моей памяти, словно туманные картины отцовского волшебного фонаря. С ними перемешивались мысли об индейцах, о диких зверях за кустами и о множестве вымышленных вещей, которые настолько переплелись с садом мистера Бушби, что, захоти я этого, мне было бы трудно отделить реальное от порождений моей фантазии. Затем я вдруг понял, что всё во мне изменилось. Потоки мысленных образов внезапно оборвались, словно в волшебном фонаре перегорел предохранитель, и вот я, маленький мальчик, сижу в «виктории» на повороте дороги и смотрю на пуговицы на спине кучерского пальто. Я — и всё это иное, что было не-Я! Как странно! Мама улыбнулась мне откуда-то издалека и подоткнула конец шарфа под моё пальто, но я был там один, сам по себе. Что означало это новое чувство обособленности, это острое чувство моего собственного отдельного существования? Мне было довольно страшно, и в глубине души я понимал, что перед этим вопросом умные взрослые люди бессильны. Я оказался лицом к лицу с великой тайной собственного существования и, подобно человеку, внезапно разбуженному ото сна и обнаружившему себя в незнакомом окружении, ощутил сильнейший страх. Это острое ощущение собственного существования было настолько ново, что я чувствовал себя человеком, внезапно проснувшимся и обнаружившим, что остался один. Всё это было довольно пугающе, и мне хотелось спуститься в знакомую долину, лежавшую далеко внизу, где я мог бы грезить своими прежними снами и жить так, как жил всегда. Моё желание очень скоро исполнилось. Предохранитель в волшебном фонаре восстановился сам собой, и потоки приятных и успокаивающих образов вновь унесли меня обратно в мир грёз, которому я принадлежал на самом деле.
Минута или две усиленного бытия прошли, но, подобно солнцу, опустившемуся за горизонт, они оставили после себя странное свечение на небе. На мгновение я переступил порог обычного существования и уже никогда не мог относиться к самому себе и к делу жизни так, как относился прежде. Существовали тайны, о которых взрослые люди не говорили — не потому, что говорить о них запрещалось, а потому, что о них ничего нельзя было сказать. Каким-то образом Бог был связан с тем иным миром, куда я забрел на несколько кратких минут. Не Бог вроде школьного учителя, который то одобрял, то не одобрял мое поведение, Бог, о котором вечно говорила моя бабушка, — довольно докучливый, во все вмешивающийся Бог, — но «Нечто» настолько огромное и труднопостижимое, что выразить это словами было выше моих сил. Что это было за «Я», которое я ощутил, что это за иное состояние, в котором все привычные стороны моей жизни на мгновение уподобились призрачным фигурам сновидения? Кто я был и зачем? Что я должен был делать на этой земле? Я ждал, но ответа не приходило. Быть может, когда-нибудь я встречу кого-то, кто объяснит мне, что все это значило, или же упорным, нелегким восхождением к великим вершинам мысли я сам найду верный ответ на этот вопрос. А пока предстояло сделать очень многое, и я мог забыть о мире, куда я забрел. Но мог ли я действительно забыть о нем таким глупым образом? В целом мне это удавалось, ибо лишь изредка чувство тайны моего существования пробуждалось во мне, так что я внезапно останавливался во время игры и стоял, выжидая, словно прислушивался к ответу, который так и не приходил. Что это была за великая волна чувства, которая накатывала на меня порой и несла меня сквозь бескрайние области звезд, чтобы затем снова опустить меня, ошеломленного и смиренного, на уровень земли? Я так и не нашел ответа на этот важный вопрос.
По мере того как я взрослел, эти мгновения «странствий» и «изумления» становились все реже и реже, но когда они все же наступали, то навсегда глубоко запечатлевались в моей памяти. Способность удивляться быстро угасает в нас по мере взросления, и, став взрослыми, мы поглощаем тайны столь же обыденно, как чашки чая, вовсе не задумываясь об их значении. Все становится банальным, а привилегированные школы не поощряют размышлений на темы, не входящие в официальную учебную программу. В результате мой опыт высших уровней сознания оказался вытеснен в дальний угол моего ума.
Как и все здравомыслящие школьники, я крепко заснул и редко испытывал ощущение своего существования. В конце концов, было ошибкой слишком пристально вглядываться внутрь себя, когда во внешнем мире было так много безмерно интересного. Но теперь беседы Успенского о различных уровнях сознания внезапно вновь воскресили все это в моих мыслях.
Он оживил старые воспоминания и дал мне удовлетворительное объяснение того, что произошло со мной после посещения сада мистера Бушби в Растингтоне. Мало того, он даже побудил меня предпринимать сознательные попытки хоть на минуту-другую высвободиться из всех сетей жизни и попытаться вновь открыть в себе то более реальное «Я» посредством «самовспоминания». Но я не мог избавиться от чувства, что использованный им термин «самовспоминание» был неудовлетворительным. «Вспоминать» обычным образом — значит вызывать в памяти некие впечатления прошлого, тогда как усилие, которого Успенский теперь требовал от нас, заключалось в том, чтобы осознавать сам текущий момент, в котором мы живем, а не воскрешать в памяти какой-то исчезнувший миг.
Точно так же я чувствовал необходимость яснее определить для себя то «Я»,
которое следовало «вспоминать» или извлекать из забвения подобным образом. Я обнаружил, что западная психология мало чем могла помочь мне в разрешении этого важного вопроса о природе более подлинного «я». При таком положении дел я обратился