Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон
Разумеется, получается несколько шотов. Сколько именно — зависит от количества мороженого. Я выпил четыре и проспал одиннадцать часов. Стоит ли выпить всё разом, как один коктейль, — ну, как на упомянутом карибском курорте? Вполне возможно, только убедитесь, что поблизости есть пляж, на котором можно растянуться, когда ноги перестанут вас держать.
Как бы то ни было, это тропический отпуск в стакане — или в рюмке, — так что наслаждайтесь!
Перевод: Sansa
Последний бокал
Robert Rick McCammon. "A Last Pour", 2020
Спасибо, что прочитали. Надеюсь, вы уже получили удовольствие от этих напитков или ещё получите, когда попробуете их приготовить. И ещё надеюсь, что вы сами поэкспериментируете и придумаете что-нибудь интересное. Если так и случится, напишите мне на моём сайте, и я опубликую ваши рецепты — если вы не против.
Напоследок хочу предложить вам несколько тостов, которые мне попадались.
Здравое соображение: «Умеренность во всём… в том числе и в умеренности».
Для любителей ужасов: «За отвратительное Зло, истекающее слюной… без него мы, возможно, выглядели бы не так хорошо».
Интересный тост из Советской армии: «За успех нашего безнадёжного дела».
Романтический: «Пусть ваши радости будут глубоки, как океан, ваши беды — легки, как его пена, и пусть, куда бы вы ни странствовали, вас не покидает сладостный душевный покой».
И один, придуманный мною: «Ветер восточный, западный, северный и южный — пусть любимый напиток всегда будет близко к вашим губам».
Ещё раз спасибо — и ваше здоровье!
С наилучшими пожеланиями,
Роберт Маккаммон
Перевод: Sansa
Повести и рассказы разных лет
Я путешествую по ночам
Robert Rick McCammon. "I Travel by Night", 2013[139]
Глава первая
Человек, прибывший в Новый Орлеан на полуденном поезде из Шривпорта, шёл по вестибюлю отеля «Святилище» неторопливой походкой, сгибаясь под весом тяжёлого бремени.
Тем временем из таинственно укрытого тенью угла, сидя на стуле с высокой спинкой, за ним пристальным взглядом своих слегка прищуренных голубых глаз наблюдал Тревор Лоусон, куривший тонкую чёрную сигару. Узнать своего клиента ему не составило труда. Вот человек, которому я нужен, подумал Лоусон, едва завидев этого мужчину.
Дэвид Кингсли, так его звали. Из семейства лесопромышленников Кингсли, Шривпорт. Очень богатого и очень влиятельного семейства, имеющего большой вес в политике Луизианы. Но сейчас, в этот самый момент, вечером пятнадцатого июля 1886-го года Дэвид Кингсли понуро сутулил плечи, а взгляд его был затуманен и рассеян, словно хмельной взор слабого нищего.
Лоусон был удивлён, что этот человек прибыл один. Быстрый оценивающий обстановку взгляд лишь утвердил его в этой мысли: Кингсли — худощавый мужчина в чёрном костюме с белой рубашкой, чёрным галстуком и в чёрной шляпе-котелке — вошёл в устланный красным ковром вестибюль без сопровождения или охраны, смиренно подчинившись обстоятельствам, вынудившим его прибыть сюда к девяти часам вечера. Пришло время представиться.
Лоусон стряхнул пепел со своей плотно скрученной сигары в зелёную стеклянную пепельницу, стоящую на небольшом столике рядом с ним, после чего поднялся и вытянулся во весь свой внушительный рост, составлявший шесть футов и три дюйма.
— Мистер Кингсли, — окликнул Лоусон, и в голосе его отчётливо звучали отголоски ружейного дыма, подожжённого пороха, янтарного виски и пустыни Алабама. — Я здесь.
— Слава Богу! — воскликнул мужчина, увидев перед собой того, кто, он надеялся, был для него лучом света в царстве непроглядной тьмы. Лоусон в знак благодарности слегка улыбнулся в ответ на это отчаянное восклицание и жестом указал Кингсли на кресло с красными узорчатыми подушечками, стоявшее рядом с его собственным стулом.
В омытом дождём Новом Орлеане шипели газовые лампы, бармены предлагали экзотические напитки из бутылок всех форм и мастей, в ресторанах подавали креольскую и каджунскую[140] еду, что проникала острым жаром в живот, кровь и поясницу. Милые дамы прохаживались и позировали перед юными джентльменами в поисках развлечения на вечер, смех поднимался из тени и снова уходил во тьму. Экипажи, запряжённые бывалыми жеребцами, перемещались повсюду без особенной спешки, словно эта ночь не имела ни начала, ни конца. Гитарная и фортепианная музыка лилась на грязные улицы из комнат с золотистым освещением, вневременная река текла, огибая пирсы и волнорезы, а кирпичные стены возвышались над землёй царственными идолами и противоборствовали жару солнца, ударам ветра, болотной сырости и разрушительным рукам современных людей.
В эту яркую дождливую ночь у Дэвида Кингсли и Тревора Лоусона должен был состояться срочный приватный разговор, потому что жизнь одной молодой девушки висела на волоске.
Кингсли снял шляпу, и под ней показались тёмно-каштановые волосы, чуть поседевшие на висках. Усы его тоже были слегка тронуты сединой. Он занял своё место, нервно оглядел вестибюль и особенно заострил взгляд на нескольких недавно прибывших постояльцах, ведущих тихую беседу, после чего прочистил горло, словно сомневаясь, стоит ли начинать говорить.
Лоусон тоже сел и