Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон
Он не двинулся с места.
Лицо под вуалью наклонилось набок.
— Не стесняйся. Полагаю… — ей пришлось остановиться, с хлюпаньем втянуть слюну и перевести дух, — …ты ехал издалека. Я хочу услышать всё-ё-ё… что с тобой стало.
Что стало с самой хозяйкой Уиндчаймз, было Гану более чем ясно. Складки старого платья почти поглощали её исхудавшее тело. Оголившиеся участки ног обнажали новые жуткие язвы с тёмными краями, покрытые корками. Жидкие клочки волос уже не пылали рыжим огнём, а были тускло-серыми. Под ними больная кожа головы напоминала грубую древесную кору.
— Прости мои манеры, — прохрипела она под вуалью. — Я бы предложила выпить, но… — пауза, хлюпанье и вдох, — …у меня нет чистых бокалов.
Хотя на войне Ган видел множество ужасов, при виде этого существа в кресле-качалке он невольно содрогнулся. Он подумал: зло пожрало её изнутри. Когда он сумел заговорить, то выдохнул::
— Ты знаешь, зачем я здесь.
— О да. — Она удерживала собак тощей рукой, в которой все ещё таилось больше силы, чем казалось на первый взгляд. Оба пса неотрывно смотрели на незваного гостя, глухо рыча. — О да, — повторила она. В очаге потрескивал и шипел огонь. — Я знала… если выживешь… вернёшься. Я ждала. Ты не был слабым, Ган. Никогда не был. О да… я знала.
— Я сделаю это быстро, — сказал он. Снял фонарь со ствола «кольта» и взвёл курок. Сердце колотилось. По лицу полз пот. Правосудие или убийство? Он столько раз представлял себе эту минуту. Теперь, когда она настала… правосудие или убийство? В мыслях он вновь видел, как в Комнате смеха убивают его жену и сына. — Я окажу тебе милость, которой ты не оказала тем, кого я любил. — Его собственный голос хрипел от давших волю чувств. — Один выстрел в голову. Освобожу тебя от этой гниющей плоти.
— О… ты хочешь оказать мне милость? Как любезно с твоей стороны. — Она качалась взад-вперёд, взад-вперёд. Кривился ли чудовищный рот под вуалью в ухмылке? — И разоделся… как настоящий господин на визите. Мои собаки… сказали мне. Никто сюда не приходит. Ночью. Я знала. Если кто-то идёт… это должен быть… мой Ганнибал. Никто другой. Ты.
Он шагнул вперёд и поднял револьвер. Один пёс припал к полу, словно готовясь к прыжку, другой оскалился и так рванул верёвку, что Ганнибал подумал: сейчас ей вырвет руку из сустава. Но пока все её суставы держались вместе.
— Пришёл убить… свою хозяйку, — сказала она. Хлюпанье и вдох. — Пришёл убить… женщину… которая вложила в него волю выжить. Вложила волю… вырваться… волю… бежать на свободу. Пришёл убить эту женщину, Ганнибал?
— Ты убьёшь меня, — прошептала она, не дождавшись ответа, — и тогда… ради чего будешь жить?
— Не тревожься, — сказал он. — Я найду…
— Что-нибудь ещё… чтобы ненавидеть? О нет… о нет… так, как меня, ты уже никого не полюбишь ненавидеть. — Из её рта послышалось тихое бульканье — должно быть, смех прокажённой. — Но ты не тревожься. Из этого дома ты не выйдешь.
— Мой револьвер говорит иначе.
— Столько времени… наконец вернулся… туда, где твоё место. — Качаясь взад-вперёд, хозяйка вновь обращалась к рабу. Затем прохрипела ещё тише: — Они смотрят на тебя, Ган. Видишь их?
— Я вижу только собак и мёртвую женщину.
— Ты ничего… не видишь. Они здесь… смотрят на тебя. Я их вижу ясно… даже одним глазом. Теперь вокруг тебя… всё ближе. Они охраняют меня, Ганнибал. Проделал весь этот путь… лишь затем, чтобы умереть… в этой комнате.
От этих слов Ган оглянулся по сторонам, во тьму за пределами света фонаря. По коже поползли холодные мурашки. «Она призовёт всех демонов ада, чтобы тебя погубить», — вспомнил он слова Бёрди. Воображение играло с его чувствами: неужели по углам и впрямь сгущаются фигуры, завихрения дыма, принимающие очертания голов, рук и ног?
Нет. И ещё раз нет. Она безумна. Наверняка всю жизнь была на грани, а теперь…
— Ящерица, — сказала она. — Бери его.
Собаки вдруг посмотрели мимо Ганнибала — влево, ему за спину, — и это показало, откуда идёт нападающий: со слепой стороныНа ответ оставалась лишь доля мгновения. Разворачиваясь, он вскинул ствол и нажал на спуск раз, потом ещё раз. Огромная фигура с поднятым топором попятилась из облака синего дыма, а над могучей грудью дугой взметнулась полоса крови.
Затем на Ганнибала обрушились собаки.
Когда верёвку отпустили, они прыгнули на него молча. Один пёс врезался сзади в правое колено и вцепился в мясо бедра. Другой, вскарабкавшись когтями по спине первого, впился зубами выше локтя правой руки. Тяжесть и свирепый напор сбили Ганнибала на пол; он яростно бился, пытаясь извернуть револьвер для выстрела. Фонарь откатился. Револьвер выстрелил, пуля с треском вонзилась в стену. Вдруг у самого лица оказался оскал второй твари. Пёс, державший ногу, прокусил мясо уже до кости. Тот, что кружил у лица, вцепился в мякоть плеча. Вгоняя клыки глубже, зверь мотал его из стороны в сторону, словно мокрую тряпку. Ганнибал пинался и рвался, кровь брызгала в тусклом свете фонаря. Два пса рвали его, будто дорвавшаяся до добычи падаль. Всё происходило в смутном вихре бешеных движений, и сквозь ослепляющую боль Ганнибал понимал: если не встанет с пола, один из псов вонзит клыки ему в горло.
Пёс, державший ногу, отпустил её и с хрустом вцепился зубами в левую кисть. Ганнибал