Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон

Второй пёс продолжал вгрызаться в плечо, раздирая мясо и мышцы на кровавые лохмотья. Его когти скользили по грязным доскам, пока Ганнибал боролся с его напором, стараясь навести револьвер. Нервы не выдерживали. Палец на спусковом крючке дёрнулся, и оружие вновь выстрелило. Разлетелся остаток оконного стекла. В барабане осталась лишь одна пуля. ​Затем затуманенное зрение различило бледную, голую по пояс тушу Ящерицы, снова идущего к нему с топором; из левого плеча струилась кровь. Уродливая бритая голова была вдавлена с одной стороны, один глаз вывернут и вылез из орбиты, толстогубый рот вяло раскрыт, закушенный язык вывалился наружу.

Пёс, державший плечо Ганнибала, отпустил его и бросился к горлу. Приближающаяся морда обдала лицо горячим дыханием ада, но туловище зверя оказалась прямо над стволoм. Ганнибал выстрелил псу в живот. Зверь завизжал, укусил сам себя и закружился в безумной пляске боли, отскакивая настолько, насколько позволяла верёвка, привязанная к мертвому сородичу.

Ящерица уже стоял над ним; уродливое лицо исказилось, топор заносился для удара.

Думать у Ганнибала времени не было — только действовать. Он изо всей силы лягнул огромную фигуру в правое колено. Ящерица издал гортанный вопль боли, но топор уже падал. Когда бывший раб перекатился, топор с треском врезался в пол рядом с его головой. Ганнибал снова ударил ногой в то же колено и услышал, как сустав с хрустом подался. Невзирая на боль, какую только был способен чувствовать, Ящерица выдернул топор из досок и приготовился ударить ещё раз. Ганнибал пнул его под другое колено, и на этот раз чудовищный человек пошатнулся, выронил оружие и тяжело рухнул спиной на доски, заставив весь пол содрогнуться.

Ганнибал и Ящерица сели одновременно. Оба пытались заставить обессилевшие ноги работать. Ганнибал понимал: револьвер бесполезен. Патроны, высыпавшиеся из карманов, валялись по всему полу, но сломанная левая кисть совершенно онемела — перезарядить оружие он не мог. Он швырнул револьвер в Ящерицу и увидел, как тот отскочил от раненого плеча гиганта. Большая ли это была боль — едва ли, но выигранная секунда дала Ганнибалу время добраться до топора, лежавшего между ними.

Он поднялся с огромным усилием; раненая нога грозила подогнуться. Через две секунды Ящерица уже стоял, оскалив зубы и притягивая к Ганнибалу толстые руки. Ещё через секунду Ганнибал одной рукой взмахнул топором: в мыслях перед ним стояли Тобин и Келси, а за этой рубящей силой стояли все унижения, муки и страдания, перенесённые им, Алисией и его братьями и сёстрами по рабству.

Топор угодил Ящерице почти точно в середину груди и вошёл глубоко, с таким звуком, будто обух с размаху рассек могучий ствол. Сила удара отдалась отдачей в руке Ганнибала, плече и шее. Ящерица обеими руками схватился за лезвие и посмотрел на него, засевшее в груди, словно на странный новый отросток, которого он ещё никогда не видел. Затем кашлянул раз — гулким громом. Изо рта расцвело облачко крови и брызнуло Ганнибалу в лицо. Ганнибал отпустил рукоять и отступил: вытащить лезвие из груди для нового удара он уже не успел бы, а по резким судорожным хрипам Ящерицы и багровым ручейкам изо рта понимал, что второго удара и не требуется.

Ящерица закричал. Звал ли он Серену Уиндэм, Ганнибал не знал: голос был слишком изуродован, чтобы разобрать слова. Огромный человек — теперь, в тусклом свете откатившегося фонаря, показавшийся Ганнибалу всего лишь двадцатилетним мальчишкой — шагнул то в одну, то в другую сторону, будто заблудившись в этой единственной комнате. Ганнибал глянул на очаг: пустое кресло ещё покачивалось. Дверь комнаты оставалась открытой. Хозяйки нигде не было.

Ящерица крикнул снова — жалобным, блеющим звуком. Его взгляд упал на Ганнибала. Изо рта хлынула кровь, он издал сиплое шипение, а затем Ганнибал увидел, как его лицо застыло и оба глаза закатились. Ящерица упал вперёд, прямо на топор; тело корчилось и извивалось, раздался жуткий предсмертный хрип, похожий на гул низкого ветряного колокольчика, — и он замер.

Ганнибал согнулся, и его вырвало скудной едой — галетами, сушёной говядиной и водой из фляги. Зрение уплывало, темнея по краям. Слишком много крови он потерял — и он это понимал. Немного времени осталось до обморока; уже обильно лился холодный пот, и комната поплыла, вращаясь вокруг. Силы иссякали, возможно, иссякала и сама жизнь, но воля, приведшая его так далеко к этому дому ужаса, всё ещё была сильна. Он должен закончить дело.

Он сражался во многих битвах. Помогал тащить поезд. Пережил удар кавалерийской сабли по лицу. Но самым тяжёлым, что он когда-либо делал, было заставить своё усталое, раненое тело двинуться вперёд, подойти к креслу-качалке и разбить его ботинком на куски. Ни револьвера, ни топора — бесполезно тратить силы, пытаясь вытащить его из-под тела Ящерицы, — поэтому лучшим, что он придумал, оказалась сломанная планка кресла с зазубренным концом. Он поднял её с пола и сжал здоровой рукой, словно собственное копьё возмездия.

Поддёв деревяшкой проволочную ручку фонаря, он поднял его. Стекло треснуло, масло вытекало, но пламя ещё горело. Затем он, шатаясь, вышел за дверь искать хозяйку.

Свет выхватил её у подножия лестницы: она сидела, раскинув худые больные ноги.

Она вглядывалась в пламя, её единственный глаз блестел под вуалью.

— Я хочу… — Она втянула слюну и вдохнула. — Теперь в свою комнату. Отнеси меня наверх.

Ганнибал не двинулся и не ответил.

— Ящерица! — требовательно каркнул её голос. — Хочу в свою комнату.

Хлюпанье и вдох. Хлюпанье и вдох.

— Ты не… не Ящерица. Кто ты?

Он подошёл, выронил фонарь на пол и упёр острый конец планки в ложбинку её горла.