Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью - Елена Георгиевна Ковальская
Потрясающе ведь сказано! И вот то же самое с реальностью: все нормально, все как всегда, но если внимательно вглядеться, то вдруг становится очень странно. И вот эта странность мира как раз и интересна для камеры, для сцены, она представляет ценность. А не то, что нам предъявляют вечно: «Вы тащите на экран и на сцену то, что мы и без вас в жизни видим каждый день». Даже не слушайте этих речей, а на экран тащите другое: странность этого мира.
Из вещей, о которых я запланировал сегодня поговорить. Мне важно умение рассказывать в объективной манере. Не потому, что я люблю объективность, а потому, что это ваш инструмент. Кино и театр – это вещи очень конкретные, по сравнению с музыкой, поэзией они не тонкие. У них более грубая структура. Но мы попробуем на фестивале «Маска Плюс» в марте заняться объективной прозой с молодыми писателями-прозаиками. Писать вещи, которые годятся для книжки и журнала, но также для театра и для кино. В принципе, объективная проза была методом русской сценарной школы. Так в России писали сценарии до того, как пришла эта идиотская манера писать американской лесенкой, чтобы даже тупицы понимали, кто что говорит.
Что такое объективная запись, объективная проза? Если я пишу «Вася вспомнил, как в детстве однажды бабушка сказала ему…», то это нельзя будет снять или поставить. Нужна будет сцена задумчивого Васи и сцена с бабушкой и маленьким мальчиком. Эти вещи можно заменить протоколом физических действий. На прошлом занятии у кого из вас было: «Выбежал с подстаканником в тамбур»? Этот пустой подстаканник в руке в тамбуре у человека, он мне целую историю рассказывает. Вот это – объективизация истории. Записывать нужно объективным способом, вам же будет проще и легче снимать или ставить. Вместо «он подумал», «на него нахлынуло» использовать простые глаголы: «она заплакала», «он закричал», «он разбил зеркало кулаком», «он закурил, потушил сигарету не туда, куда надо». Простые вещи, которые скажут о сложном. Они доступны, и они сильнее воздействуют на человека.
Теперь. Мир вещей. Я обратил внимание, что некоторые истории как бы текут по поверхности событий. А есть истории, которые касаются вещей. Камалов Мурад. Очень хорошая история в этом смысле. Это упражнение «Двенадцать предметов». Странная история… Давайте я ее быстро прочитаю.
«Этот мужик стоял вот здесь, в пальто своем, и когда он уже прошел мимо меня – там «Шаурма» стоит, возле остановки, там полно бычья всякого да блядей бухих – ну вот, он прошел и у окошка остановился, стал деньги туда отсчитывать, остальные вовнутрь пальто положил. Часы у него здоровые такие на руке. У меня еще чего-то… А он на меня еще чего-то посмотрел так, и пиво свое забирает оттуда.
А все это время по платформе два упыря шатались, грязные, суки, вонючие, ко мне тоже подходили, я у ларька стоял, тоже что-то покупал, слышу – сбоку этот чего-то хрипит про мелочь. Ну и хари у них! Один – имбецил-акселерат, а куртка дутая, мала она ему, руки висят – тот, что просил. А другой – метр с кепкой, с кепочкой такой, совсем сухой, да еще в очках. Ну вот, смотрю: они с этим мужиком уже рядом стоят, клянчат, пока он расплачивается. Он так глянул на меня, пиво свое забрал из окошка, деньги спокойно в пальто положил, давай на них чего-то там орать и разъяснять им: «кУпите – выпьете». Развернулся, отошел, а они смотрят на него так тупо, не понимают ни… я. А он стоит – телевизор там в столовке такой висит, – и он стоит, пивко потягивает, туда смотрит.
Я сигарету взял, закурил, почему-то спички у меня были, зажигалки не было. Это запомнилось как-то: стою, курю. И вдруг слышу: возня какая-то, пыхтение такое, тихо так, никто ничего не говорит даже, все смотрят куда-то. Да, он еще сначала крякнул так, бутылкой тоже махал-махал, все пиво на пальто вылилось. Этот большой его нагнул так, за воротник держит, на голову пальто натянулось, а тот рвется все, свободной рукой с бутылкой машет. Да, а за вторую мелкий-то уцепился, за рукав, и тоже тянет. А я смотрю: тот, большой этот, в кулаке ножницы держит и за ворот, и за ворот. Потом кто-то подбежал, кажется.
– Кто подбежал?
– Да я не видел, народу тоже много было! А поезд как раз подошел, все к вагонам подходить стали.
– А ты почему остался?
– Да я не знаю. Сначала думал: поеду, а потом думаю – ладно, на следующем уеду.
– Ну и дальше, что видел, нападавшие где были в это время?
– А я их больше не видел потом. Там кто-то этому мужику помогал тоже. Он лежал… Когда все в вагоны заходить стали, я смотрю: на асфальте пуговица лежит. Толкотня такая была. Я еле поднял ее и не стал заходить туда, остался. А мужика потом на стул посадили и вынесли из столовки этой. Ну он на том стуле и помер. Это, кстати, что за станция была, я забыл? Там дерево еще такое, упавшее здоровое?
– Вот тебе, на, посмотри на фотографии, узнаешь кого?
– Что это за тетрадь у вас целая, здоровенная? Это в розыске, что ли, все?
– Смотри давай, не отвлекайся».
Вот – история. Тут интересно что? Субъективная камера. Субъективный взгляд: человек все описывает, говоря, что «я не понимаю, что происходит». При этом мы понимаем, что происходит. Еще монолог плавно перетекает в допрос. Оказывается, герой сидит в кабинете и менту это рассказывает. И подробно, что интересно – подробный предметный мир. Вот – пуговица упала, зачем он ее подобрал, эту пуговицу, да? Или это мне понравилось: «Станция какая-то, там дерево поваленное лежало». Это дает миру конкретность и узнаваемость.
Кто-то из философов искусства называет это «вожделение к вещи». Классические натюрморты и описания у писателей – там можно встретить это вожделение к вещи. Не в смысле, что художник желает эту вещь. Он так описывает ее, что я хочу эту вещь. Он описывает, а я хочу. Этого довольно трудно достигать.
Героев
Ознакомительная версия. Доступно 30 из 149 стр.