Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
— Да, господи, — изумлялся Меркулов, — как относился? Как всякий образованный человек, как выходец из разночинной семьи, демократ по убеждению.
— И все-таки уточните, — настаивал чекист.
— В моей семье всегда были убеждены в недопустимости эксплуатации, — отчеканил допрашиваемый. — Во время правительственных репрессий против участников восстаний девятьсот пятого года мой отец — профессор университета — выступал в демократической печати с требованием помилования осужденных. Я же, будучи студентом, сам подвергался санкциям министерства народного просвещения. Меня не исключили лишь благодаря авторитету отца. Что касается отношения к солдатам, то я никогда не поднимал руку на тех, кого считал своими товарищами по службе. Офицеров, которые опускались до рукоприкладства, не только презирал, но и противостоял им силой, а одного подлеца едва не застрелил на дуэли. Его счастье, что австрийцы начали в этот момент артобстрел. Хотя признаю, что не являюсь сторонником революции. Считаю, что общество возможно изменить лишь эволюционным путем. Иными словами, постепенным накоплением положительных достижений цивилизации и стоическим сопротивлением негативным явлениям.
— Так, так, — удовлетворенно приговаривал следователь, выслушав этот ответ. — Вы уроженец Смоленской губернии? Тогда объясните мне, гражданин Меркулов, где вы находились с апреля семнадцатого года по февраль восемнадцатого?
На этот вопрос у арестованного не было вразумительного ответа. Нет, он, конечно, мог сообщить географические координаты и названия населенных пунктов, но что ответить на неизбежный последующий вопрос: «А чем вы, гражданин Меркулов, там занимались»? Вот именно, чем?
Время было смутное. Даже в отдаленные провинции разваливающейся на глазах империи со скоростью работы телеграфных ключей доходили зловещие слухи о петроградских переворотах. Правды не знал никто. Два вполне европейских слова «учредительное собрание» еще перепархивали с уст на уста, как эфемерная бабочка-однодневка, но все чаще звучало азиатское словечко «большевики». В Азии же оно пугало меньше всего, тем более что от авантюры, затеянной группой офицеров, списанных по пустяковым ранениям, почти дезертиров, так и веяло азиатчиной.
Несколько месяцев семеро русских и трое монголов-проводников пробирались в Центральное Гоби по маршруту, указанному на сомнительной карте. Один из организаторов похода купил ее еще до войны в одной китайской провинции. Целью этой из рук вон плохо продуманной экспедиции был затерянный город Чамболбас, которому молва приписывала чудесные свойства появляться и исчезать совершенно внезапно. Монголы верили в это, как и в то, что в руинах Чамболбаса спрятаны сказочные сокровища. Даже веселых и циничных вояк, только что оставивших гиблые, пропахшие порохом и ипритом болота Запада, заражала эта вера. Лишь прапорщика Меркулова влекли иные сокровища. Неизвестно почему, но он надеялся отыскать в Гоби следы древней мудрости, ветхие свитки книги Дзиан.
Холодными звездными ночами шли они от колодца к колодцу, чтобы с восходом солнца укрыться от смертоносного зноя в жидкой тени нового оазиса. Человеческие и верблюжьи останки усеивали этот путь. Еще в Чите авантюристы слышали о летучих отрядах кровожадных маньчжуров, рыскающих вдоль извечных караванных путей, поэтому оружие у них было всегда наготове. Когда расстояние нельзя было покрыть за одну ночь, экспедиция за сокровищами шла днем. Чем дальше углублялись они в великую центральноазиатскую пустыню, тем большее уныние овладевало людьми. Песчаные барханы сменялись глинистыми такырами, безводные долины — каменистыми плоскогорьями, над которыми реяли суховеи, и это мертвое разнообразие выматывало не только физические, но и душевные силы путешественников.
Суеверные проводники до смерти испугались громадных окаменелых костяков вымерших ящеров, которые покоились в Долине драконов. Нередко обманчивая фата-моргана расстилала перед измученными жаждой путниками голубые зерцала призрачных озер, поросших по берегам пышной растительностью, но города не было, или они его не заметили, что почти одно и то же.
Последней каплей стало чрезвычайно странное и ужасное приключение. Однажды посланный на разведку инородец не вернулся. Решили искать все вместе. Следы его верблюда были отчетливы, вскоре нашелся и сам верблюд — дохлый. Проводника же не нашли нигде — ни живого, ни мертвого, а верблюжий труп выглядел ужасно, словно его ударило молнией, и врач экспедиции авторитетно удостоверил, что на теле животного явственно различимы отметины, оставленные чрезвычайно сильным электрическим разрядом.
«Олгой-хорхой, — непонятно сказал самый старый из проводников и добавил по-русски: — беда, офицер, поворачивать нада».
Возвращались в Россию разочарованные и обессиленные. После обморочного зноя пустыни мокрая поземка в поволжской степи казалась ласковым материнским упреком. Известие о смерти матери застало Меркулова в Казани. В городе шли обвальные аресты офицеров, и ослепленный горем путешественник едва не попался. Лишь с Божьей помощью он к святкам благополучно добрался до Петрограда. Исхудавший, черный от азиатского солнца и свалившейся беды, с повязкой на открывшейся ране, Меркулов стоял рядом со свежей могилой, плотно укрытой снегом, когда над городом дымной звездой разорвался первый снаряд кронштадтского восстания.
Ничего из этого Меркулов не рассказал следователю. Инстинкт самосохранения подсказывал ему, что дело его шито белыми нитками и скорее всего основывается на чьем-то немудрящем доносе. Он даже догадывался, кто был его автором. С того самого дня, когда нелюдимый, странный человек, в осанке и повадках которого чувствовался бывший офицер, поселился в комнате, оставленной ему уехавшим за границу родственником, бдительный председатель жилтоварищества его люто возненавидел. Конечно, по существу придраться к новому жильцу было нельзя. Он не устраивал шумных попоек, не бил стекол, но по ночам из-под двери его комнаты выбивалась полоска электрического света. Чем, товарищи, позвольте узнать, может заниматься ночами человек, если днем он с восьми до девятнадцати на службе?
Чтобы отделаться от следователя, Меркулов просто и убедительно поведал ему о тифе, которым заразился, возвращаясь с фронта, о загноившейся ране на руке и о госпитале в Приднестровье, где он провалялся без памяти почти месяц и долго потом восстанавливал силы. Вышло так правдоподобно, что рассказчик и сам готов был сомневаться в подлинности своих гобийских приключений. Следователю же после этого ничего не оставалось, как вызвать охрану и отправить арестованного в камеру.
После отбоя уставшие от допросов и осторожных разговоров друг с другом подследственные разошлись по нарам, и вскоре разнообразный храп огласил тесное, пропитавшееся тюремными запахами помещение. Меркулов, полагавший, что не сможет здесь уснуть, вскоре тоже задремал. Это была первая за последние три месяца ночь, когда он даже не прикоснулся к своей рукописи. Скомканные дневные впечатления быстро пронеслись у него под веками и уступили место реальности сна.
Снились ему просторные апартаменты с темными панелями мореного дуба, кремовыми портьерами на окнах и толстым оранжевым персидским ковром на полу. У дальней стены стоял широченный стол. На