Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— Они сейчас снаружи?

— Да.

— Сколько их здесь?

— Достаточно, — что я могу ему еще ответить, не объяснять же охраняемо-задержанному лицу систему охраны.

— Ты второй раз отвечаешь так. Числом от этого твои слова не стали, — спорит Клаус.

— Число тебе ничем не поможет, — уверен я.

Клаус садится на бухту кабеля, короткие рукава чистой, но чужой рубашки открывают запястья. Перевязка на кисти сделана аккуратнее моей, теперь времени у него много есть. Рядом на ящике лежит пачка документов. Каждый лист он переложил папиросной бумагой, а поверх положил отвёртку, чтобы края не поднимало сквозняком.

— Я видел Вайса, — говорю я.

Клаус подвигается ближе к лампе, не спрашивая о месте. За неделю он научился различать сведения, которые ему сообщают, и те, за которые приходится торговаться.

Я рассказываю про часы на тёмном ремешке, остановившиеся без двадцати двенадцать, про белый рубец на левом мизинце. Про русский язык, почти свободный от акцента. Приходится еще назвать и объяснить карточный счёт, без которого передача марки выглядит заметно грубее, чем была на самом деле.

— Лицо? — спрашивает Биндер.

Я начинаю описывать, но во время рассказа черты Вайса постоянно меняются. В квартире они принадлежали одному человеку, но теперь, когда их приходится раскладывать по словам, каждое из которых годится ещё для десятка мужчин его возраста. Клаус слушает с закрытыми глазами, иногда поднимает здоровую руку, тогда я останавливаюсь, пока он проверяет что-то в памяти.

— Аптекарь был худее, — говорит он. — Наверно. На нём висело пальто, плечи казались уже. Только я тогда смотрел на фотографии брата. Он принёс их в конверте и выкладывал по одной, чтобы я не мог схватить все сразу.

— Волосы?

— Похожи. Седина возле ушей. У Вайса есть?

— Есть.

— Это ничего не доказывает, в таком возрасте у многих есть седые волосы.

Последние слова он произносит сердито, словно я уже успел принять их за доказательство, но я не тороплю его.

В камере слышно, как по трубе идёт вода. В одном из заселённых подъездов кто-то моет посуду, поэтому остатки обычного вечера проходят у нас над головами.

— Платок он складывал еще раз вдвое перед тем, как убрать, — продолжает Клаус. — Каждый раз разглаживал сгиб ногтем. Вайс делал так?

— Просто убрал в карман, не складывал и разглаживал, — вспоминаю я.

— Может быть за столом ему мешали. Или я один раз отвернулся, а теперь сделал из этого привычку.

— Рубец на левой видел?

— Нет. Я не видел левой руки так, чтобы сейчас клясться. Он мог прятать её в кармане, а мог просто сидеть боком. Тогда это не имело никакого значения, — потерянно отвечает Клаус.

— Голос?

— По-немецки похож. Тихий, без местного выговора. Только возле автобана работал мотор. Ты слышал Вайса за столом, среди посуды и чужих голосов. Стены тоже участвуют в опознании.

Он берёт кружку, но не пьёт. На металле осталось бурое кольцо от чая, большой палец снова идёт по нему, круг за кругом.

— Доктора ты слышал по телефону, — напоминаю я.

— Один раз. Инге отвечала «да, господин доктор». В конце он сказал ей «вы поняли достаточно».

— В первую ночь ты назвал эту фразу точно такой же, как у кладбища, — напоминаю я.

— В первую ночь ты задавал один вопрос десятью способами. Мне хотелось, чтобы ты наконец замолчал и дал мне отдохнуть, — вдруг откровенничает Клаус.

— А сейчас?

— Слова те же. Голос по телефону мёртвый, я уже говорил. Человек в машине хотел, чтобы я успокоился. Доктор хотел закончить разговор. Или теперь мне так кажется после твоего рассказа о Вайсе.

Клаус открывает глаза и впервые за всё время смотрит прямо на меня.

— Русский в «Вартбурге» оставил часы на виду и сказал «ну, с Богом». Если Вайс показал тебе те же часы, он либо тот человек, либо просто знает, что именно ты должен увидеть, чтобы считать его заказчиком. Какой вариант тебе больше нравится? — рассуждает он.

— Ни один, — вздыхаю я.

— Удобный ответ, — замечает Клаус.

— Зато пока честный.

Поставив кружку, Биндер смотрит на меня так, словно после моего визита у его страха должно было появиться одно лицо. Вместо этого он получил ещё одно сходство и человека, который отказывается произнести нужную фамилию.

Я рассказываю дальше всё без украшений, про игру Генриха Оттовича Вайса, про Инге у серванта, про западную марку на моём имени и про фразу, которую в газетах не печатают.

— «В пивных стреляют», — повторяет Клаус. — Так и сказал?

— Именно так.

— Значит, знает. И еще не боится в этом знании признаться, — понимает Биндер.

— Или хочет, чтобы я решил, что знает, — не уверен я в движущих мотивах Вайса.

— Ты всё ещё сомневаешься, он ли сидел тогда в машине? — удивляется Клаус. — По твоему описанию не слишком похож на водителя Вартбурга. Но произношение и часы — все совпадает. Еще «наш инженер».

— Он не курил при мне, но пачку сигарет все же взял у Инге. Запаха хорошего табака я не почувствовал от него, кажется, он очень сильно бережет здоровье и вообще не курит. Постоянно пьет дорогую импортную минеральную воду. Поэтому сильно сомневаюсь, что именно он тогда сидел в Вартбурге. Все его внешние действия похожи на обычную провокацию, но вот играется она не слишком убедительно, потому что он не может взять и превратиться в водителя. Шестьдесят лет все же не сорок-пятьдесят, как ты рассказывал, еще запах табака не совпадает, — рассуждаю я. — Мне кажется, сам бы он не приехал на тебя смотреть. Послал бы кого-то другого в тот раз, не стал бы рисковать.

— Ты все же сомневаешься? — замечает Биндер.

— Я сомневаюсь во всём, что слишком хорошо складывается, — отвечаю я ему. — Потому что Вайс очень старается напомнить мне про все, что ты мог рассмотреть тогда и при встречах с Аптекарем. Они все-таки подозревают, что я успел расспросить тебя, поэтому очень старательно пытаются хоть что-то из подобного выяснить. Даже не боятся светить Вайса, насколько им требуется такое знать. То есть Вайс сам не боится, потому что он фигура высокого уровня. Вряд ли кто-то может ему подобное приказывать, мне именно так показалось. Если ты