Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— Инге знает тебя в лицо, — уверен Клаус.

— Я не буду стоять возле киоска, — объясняю ему я.

— Она увидит наружку.

— Может увидеть.

— И всё равно вы полезете туда без меня, — признает он.

— Полезем, потому что так надо.

Когда я убираю лист, Клаус задерживает мою руку.

— Если всё-таки они придут сюда, под плитой у стены жестянка. Там деньги, адрес Хайке и одна фотография. Не отдавай полиции, — просит он меня.

— Сам отдашь, — пытаюсь я его обнадежить.

— Я не прошу обещать, что буду обязательно жить. Я прошу не отдать полиции, — настаивает он. — Только Хайке.

— Хорошо, — обещаю я всерьез.

Клаус смотрит на жестяной колпак, потом на сложенные документы. Ещё в поезде он спрашивал, куда его повезут, и кто решил. Тогда я мог хотя бы соврать, что выбор у нас с ним есть. Теперь другие люди распоряжаются его связями и временем, а ему снова предлагают ждать под землёй.

— Ты останешься здесь до решения нашего начальника, — с трудом говорю я.

— После площади меня вывезут? — сразу же оживляется Биндер.

Он уже все передумал, перестрадал, теперь хочет просто быстрее закончить свою затянувшуюся эпопею с эвакуацией.

— Я потребую, чтобы вывезли, — обещаю я.

— Значит, не ты решаешь теперь, — повторяет уже для меня Биндер.

— Теперь не я, — признаюсь ему, потому что нет смысла спорить.

Клаус отпускает бланк и долго мнёт большим пальцем край повязки. В поезде он говорил со мной жёстче, хотя тогда был в безвыходном положении. Я успел принять это за доверие. Возможно, тогда он просто ещё считал, что может хоть что-то выбирать.

— Передай им одну вещь, — говорит он. — Инге не станет спасать меня, если приказ будет другой. Не надо принимать старое знакомство за жалость.

— Передам.

— И не говори ей про меня, — вдруг просит он.

— Я не собирался, — удивляюсь я.

— Ты иногда собираешься уже после того, как начал, — теперь уже прилетает мне.

— У тебя с ней что-то было? — интересно мне, если для него так важно все подобное.

Раз он сам бывал у нее, слышал ее разговоры по телефону, значит, не только в магазине и на улице встречался.

— Было. Не получилось, — коротко отвечает Клаус, расспрашивать я не собираюсь, не тот сейчас момент.

Он возвращает отвёртку на документы и выравнивает листы. Я не спрашиваю, откуда у него точная оценка моего характера, поскольку для одной ночи сходств уже достаточно.

Снаружи цокают когти. Лотта проходит вдоль стены, останавливается у вентиляционной решётки и шумно втягивает носом воздух. Теперь она уже не рычит — только тихо скулит, узнав знакомый запах.

— Дальше! Лотта! — зовёт ее сторож. — Там всё те же крысы.

Клаус поднимает кружку в сторону решётки.

— За здоровье местных крыс.

Вернувшись в Дрезден, я иду в представительство, где через Одинцова отправляю телеграмму Тане, жене Соболева.

Пишу крупно, как всегда требуют на почте.

«КОМАНДИРОВКА ПРОДЛЕНА ЗДОРОВ НЕ БЕСПОКОЙСЯ АНДРЕЙ».

Слова занимают одну строку и часть второй. Людмила после «не беспокойся» начинала беспокоиться всерьёз. Таню я знаю по письму, фотографии и тому, как о ней говорили другие. Она, возможно, реагирует иначе, однако эта мысль выглядит разумной ровно до тех пор, пока я не представляю телеграмму у неё в руках.

Я добавляю «ПОДАРОК КУПИЛ», но замечаю, что получается заметно глупее. Будто платок объясняет продлённую командировку, а правильный муж непременно должен приложить к молчанию какую-то дорогую вещь. После двух зачёркнутых слов на бланке остаётся слишком много следов для короткого семейного сообщения.

Одинцов вытаскивает испорченный бланк из-под моей руки, но читает с интересом только зачёркнутое.

— Подарок всё-таки купили? — потом спрашивает он.

— Купил.

— Тогда лучше не пишите, — говорит Одинцов.

— Почему?

— Не знаю. Но после таких телеграмм жёны обычно звонят сюда и спрашивают, что случилось с ее мужем, — теперь Одинцов улыбается.

Я беру новый бланк и снова пишу первый вариант. Одинцов возвращает испорченный лист к краю стола и не советует, что ещё добавить. Он просто проверяет адрес, считает слова и ставит штамп.

— До Москвы доберется завтра к обеду, если линия не задержит.

— Как там мой билет?

— Сдал. За самолёт удержали комиссию. Новый пока не оформляю, ведь никакого распоряжения нет, — спокойно отчитывается он мне.

Он говорит о моём возвращении так же, как о любом другом перемещении сотрудников. В его кабинете люди уезжают позже, чем обещали семье, и раньше, чем успели закончить работу. Для каждого это отдельный разговор дома, для журнала только одна исправленная дата.

— Таня обычно получает телеграммы на этот адрес? — вдруг решаю спросить я.

Одинцов отрывается от журнала и с удивлением смотрит на меня.

— Другого в личном деле нет. Хотите дать служебный?

— Нет, хватит одного.

Забирая квитанцию, я понимаю, что вопрос прозвучал странно, но Одинцов уже вернулся к своим бумагам. Соболев мог прежде отправлять телеграммы через представительство и никогда не уточнять очевидного, а мог не отправлять вовсе. Память, которой я пользуюсь, умеет вовремя подсказать номер подшипника, но упорно молчит, когда нужно обратиться к жене.

После чего еду на работу и старательно тружусь до конца смены.

Утром «Заксенверк» все так же занят первомайским полотнищем. Ветер перевернул два последних слова, поэтому теперь лозунг правильно читается только из окон административного корпуса. Берендт требует снять всё и начать заново вешать плакат. Дима предлагает оставить, поскольку руководство фабрики наконец-то получило обращение, предназначенное лично ему.

— Николаич, нас в Йоханнштадте ждут, — говорит он, заталкивая приборы в деревянный ящик. — Прачечная все еще без двигателей, зато испытания для них уже поставили в план. Будем испытывать отсутствие двигателей под полной нагрузкой.

— Отсутствие обязательно выдержит испытание! — уверен я.

— Я так и написал. Но Берендт зачеркнул, совсем немец шуток не понимает, — жалуется Дима.

Заводской грузовичок стоит у ворот вместе с машинами снабжения. Пока охранник сверяет накладную на кабель, фрау Хенниг в соседнем окошке разбирается с пропусками. Перед ней лежат пачки белых, жёлтых и красных бланков. Водитель цементовоза возвращает белый пропуск, хотя в журнале у него записан красный. Фрау Хенниг зовёт мастера