Чужое лицо 2 - Владимир Георгиевич Босин

Последние мучительные недели исчезли, не было Риги и того нелепого разговора в уборной ресторана. Ничего, только я и она.

Я нашёл её губы и она ответила с такой неожиданной жадностью, что остатки сна слетели без остатка. Руки обвились вокруг моей шеи, пальцы забрались в её волосы и я ещё крепче прижал к себе тёплое желанное тело.

А когда она просто легла на меня и закрыла рот поцелуем, я окончательно перестал думать.

Мы мешали друг другу, торопились, цеплялись за одежду. Она лихорадочно расстёгивала на мне рубашку, не справившись с пуговицей, просто рванула её. Мои руки жадно шарили под её халатиком, она только что-то шептала мне в ухо и тихо смеялась над моей неуклюжестью. Одеяло окончательно свалилось на пол, диван оказался узким и мы перебрались на ковёр.

Мы будто стремились наверстать упущенное за последнее время. Все несказанные слова, всю накопившуюся злость и тоску. Она тянулась ко мне с такой отчаянной жадностью, что я окончательно поверил в её любовь ко мне. Её горячее дыхание, жадные руки и сводящие с ума поцелуи. Мир сузился до размеров темноты комнаты, её тепла и бешенного стука собственного сердца. В эту минуту для меня существовала только Настя. И я был совершенно счастлив в её объятиях.

Леночке Щербаковой повезло родиться в московской семье, которую без всякой натяжки можно было назвать потомственной интеллигенцией. Отец — профессор Московской консерватории, известный в музыкальном мире виолончелист, человек строгий, педантичный и совершенно убеждённый в том, что талант без ежедневного труда не стоит ничего.

Мама преподавала немецкий язык в одном из столичных вузов, а в молодости серьёзно занималась художественной гимнастикой и даже входила в сборную республики.

И наконец бабушка по материнской линии, заслуженный художник РСФСР, человек с большими связями и именем в московской художественной среде.

Так что судьбу девочки начали определять задолго до того, как она сама научилась понимать, чего ей хочется.

В четыре года мама впервые привела её в гимнастический зал. Сначала это были обычные детские занятия в виде игр — растяжка, мостик, шпагат, упражнения у стенки. Но довольно скоро выяснилось, что девочка гибкая, довольно музыкальная, хорошо чувствует ритм и совершенно не боится выступать перед людьми. Мать загорелась, она прекрасно понимала, что чемпионки из дочери возможно не получится. Но считала, что гимнастика даст дочери то, что пригодится любой женщине: осанку, походку и владение собственным телом.

В семь лет настала очередь отца. Вопрос, на каком инструменте играть дочери — даже не обсуждался в семье. Так Лена поступила в музыкальную школу по классу виолончель. С этого момента её детство окончательно превратилось в расписание.

Обычная московская школьница после последнего урока бежала домой или во двор играть с подружками. Лена же торопилась в музыкалку. Сольфеджио, специальность, музлитература. Потом домой, быстро съесть оставленный матерью обед, переодеться, схватить спортивную сумку и ехать на гимнастику. Вечером уроки. А затем отец мог заглянуть в комнату и негромко спросить:

— Леночка, ты сегодня занималась?

И она прекрасно понимала, что речь идёт не о школьной математике. Из футляра снова извлекалась виолончель.

А к девяти годам к этому прибавилась ещё и живопись. Здесь сказала своё веское слово бабушка. Она первая заметила, что внучка не просто любит рисовать девочек, лошадок и дома. Каляки, как их рисуют все дети. А действительно смотрит на это иначе — замечает форму носа, положение рук, складки на одежде и тени на лице.

Тогда бабушка и отвела внучку в детскую художественную студию — не к себе и не к кому-нибудь из именитых коллег, а к обычному хорошему преподавателю.

— Если есть способности, чужой человек их увидит. А если нет и это лишь плод бабушкиного воображения — нечего делать из ребёнка художника только потому, что её бабушка художник.

Способности увидели, и жизнь Лены стала почти абсурдной. Школа, музыкалка, гимнастика, художественная студия. Спасало то, что спорт и рисование удавалось разводить по разным дням.

Часто она завидовала одноклассницам и девчонкам во дворе. Они могли часами сидеть на скамейке, обсуждая свои серьёзнейшие темы. Играть в резиночку или классики, болтать о мальчишках или просто ходить в кино. У Лены даже дружба была расписана по расписанию. Когда её звали одноклассницы, та отвечала:

— Я могу пойти в парк только в воскресенье.

— Утром?

— Нет, утром у меня рисунок.

— Тогда после обеда.

— После обеда у меня виолончель.

— Лен, а когда ты вообще можешь? Ночью?

Она и сама не знала, когда.

К тринадцати-четырнадцати годам стало понятно, что одновременно всерьёз заниматься всем невозможно. Первой пришлось пожертвовать гимнастикой. Лена уже выполняла взрослые разряды, ездила на соревнования и занимала призовые места на региональных турнирах. Но для настоящего большого спорта требовалась совсем другая жизнь — ежедневные многочасовые тренировки, сборы и особый режим.

Мать переживала за ситуацию сильнее дочери, а Лена вдруг обнаружила — какое счастье иметь несколько свободных вечеров в неделю.

От гимнастики ей достались гибкость, прямая спина, лёгкая походка и почти бессознательная привычка держать голову так, словно она под прицелом судей.

Музыка оказалась упрямее. После восьмилетки Лена поступила в музыкальное училище. Здесь отец увидел её дальнейшую судьбу совершенно отчётливо. Дочь ждала лучшая консерватория страны и концертная деятельность. Или же аспирантура и преподавательская работа. У девочки был абсолютный слух, хорошая школа, поставленные руки, прекрасная домашняя подготовка и, что особенно важно — фамилия, которую в консерваторских коридорах знали и уважали.

Дочь не спорила, пока. Она исправно занималась, играла Баха, Гайдна, Сен-Санса, учувствовала в студенческих концертах. Виолончель она любила. Именно это впоследствии было труднее всего объяснить отцу. Она не ненавидела музыку и не разочаровалась в ней.

Просто музыка никогда не принадлежала ей целиком и в ней всегда присутствовал отец. Его замечания и повышенные требования, его коллеги и его ожидания. Даже когда Лена играла одна в пустом классе, ей казалось, что отец стоит за дверью и слышит каждую фальшивую ноту.

А вот рисовала она только для себя. Рисование все эти годы никуда не исчезло. В свободные часы она таскала с собой небольшой альбом, делала быстрые наброски в метро, рисовала музыкантов на репетициях, соседей по училищу, стариков в скверах, собственные руки, футляр от виолончели, брошенный на бок стул. По воскресеньям иногда её отвозили к бабушке и девочка могла часами сидеть у неё в мастерской.

Бабушка никогда особенно внучку не хвалила. Могла посмотреть на рисунок и сказать:

— Рука хорошая. А глаза пока ленивые.

Или, — ты нарисовала