Чужое лицо 2 - Владимир Георгиевич Босин
Наверное именно бабушка первой поняла, куда всё идёт. Но вмешиваться на стала.
Взрыв произошёл на последнем курсе музучилища, когда отец заговорил о вступительных экзаменах в консерваторию, уже как о решённом деле.
Лена тихо ответила, что поступать туда не будет.
Отец сначала даже не понял.- В этом году?
— Вообще.
— А что ты тогда собираешься делать?
И тогда она сказала:
— Поступать в Суриковский.
Вот тут в семье Щербаковых разразился настоящий скандал. Отец хватался за сердце, он был уверен, что дочь губит свою жизнь, разумеется он не смог удержаться и не накричать на дочь. Та впервые услышала от отца обидные слова и замкнулась в себе. Мать пыталась примирить обоих, а мудрая бабушка просто молчала.
Отец на повышенных тонах возмущался, что дочь готова выбросить годы профессиональной подготовки ради занятия, которым занималась лишь на любительском уровне.
И тогда неожиданно вмешалась бабушка. Она принесла несколько работ внучки и положила их перед зятем:
— Это не любительство, дорогой. Это вполне взрослая работа.
Помогать внучке поступать она не стала, отказалась наотрез, — хочешь быть художником — поступай как художник, а не как внучка.
Почти год девушка готовилась к поступлению в Суриковский институт. Теперь сказалась та дисциплина, которую её привили родители и педагоги. Её уже не пугала ежедневная работа по шесть-восемь часов. Она занималась рисунком, ставила натюрморты, писала гипсы, ходила на подготовительные занятия и мучалась с композицией. Академический рисунок давался тяжелее, чем хотелось. Зато с цветом всё оказалось значительно лучше. Музыкальное чувство гармонии перекочевало в живопись: она хорошо чувствовала отношения тонов, ритм пятен и композиционное равновесие.
В Суриковский Лена поступила сама, пусть не первой в списке, не блестяще, но сама без всякой протекции. И это было для девушки чрезвычайно важно.
Первые институтские годы оказались тяжёлыми. В музыкальном училище она считалась одна из сильнейших студенток, а здесь внезапно обнаружила вокруг себя людей, которые рисовали с детства и академический рисунок чувствовали куда увереннее неё. Приходилось догонять.
И она снова работала. У неё вообще была удивительная способность долго и методично работать. Наследство сразу трёх школ, если преподаватель говорил сделать двадцать набросков, Лена делала сорок. Если не получалось кисть руки — могла весь вечер рисовать одну кисть в разных положениях.
Постепенно появилось и то, чего невозможно добиться одним усердием. У неё оказался хороший глаз. Особенно удачно ей давались люди — не парадные портреты, а человек в движении, в случайной позе, в тот момент, когда он не знает, что на него смотрят.
К двадцати двум — двадцати трём годам Лена была уже совсем не той девочкой, которую возили с огромной виолончелью из музыкальной школы в гимнастический зал. Музыка осталась с ней — дома стоял инструмент и иногда она играла для себя.
После окончания института, благодаря хорошим отзывам преподавателей и нескольким удачным студенческим работам, Лене удалось попасть стажёром в мастерскую академика Андрея Андреевича Никитского.
Бабушкино имя, конечно, знали. Совсем избавиться от него невозможно. Но Никитский, посмотрев её папку, только буркнул:
— Бабушка ваша здесь работать не будет. Работать будете вы.
— Я понимаю.
— Хорошо, если понимаете. Приходите в понедельник. К девяти часам.
Так Лена Щербакова оказалась в мастерской известного мэтра — с дипломом художника, мозолями виолончелистки на пальцах, растяжкой бывшей гимнастки и почти болезненной привычкой всё, за что бралась, доводить до конца.
А вот с личной жизнью всё складывалось не так безоблачно. Впрочем, странно было бы ожидать иного.
В детстве у неё просто не оставалось времени на мальчиков. Пока её одноклассницы учились краситься, бегали на танцы, влюблялись и целовались с ухажёрами в подъездах, Лена таскала по Москве громоздкую виолончель и спортивную сумку.
К тому же дома за ней следили достаточно строго. Особенно мама. Телефон в квартире стоял на тумбочке в прихожей и на любой вопрос звонившего, — а Лену можно? — следовал встречный вопрос, — а кто её спрашивает?
Сам по себе мужской голос уже вызывал подозрение.
Поэтому свой первый поцелуй Лена получила только на первом курсе училища, после танцев. Ей тогда было шестнадцать лет, у девушки была довольно развитая спортивная фигура и её кавалер был удивлён, что Лена ещё не умеет целоваться по-настоящему. Для Лены этот поцелуй стал потрясением, она вернулась домой с горящими щеками, долго лежала без сна и пыталась понять, что именно сегодня произошло.
Глава 10
А на третьем курсе института случилась история, после которой всё изменилось.
В тот Новогодний вечер она впервые смогла уговорить маму на почти невозможное — разрешить встретить праздник не дома. Подружки помогли убедить родительницу, что всё будет прилично и под присмотром родителей. Про приглашённых парней благоразумно промолчали.
Лена на праздник пришла нарядная и счастливая уже от одного осознания, что впервые в жизни не нужно смотреть на часы и торопиться домой. За столом оказались смутно знакомые ребята. А рядом сидел Аркадий Северский, выпускник института и мечта половины всех девчонок института. Спортивная фигура, уверенность в движениях и великолепный голос. Аркадий играл на гитаре и неизменно собирал вокруг себя поклонниц. Лене он тоже нравился, но даже смотреть в его сторону она боялась.
А тут Аркадий принялся именно ей оказывать знаки внимания, подливал шампанское, шептал на ушко смущавшейся соседкезабавные истории и с юмором комментировал происходящее за столом.
А потом сдвинули стол и объявили танцы. Она выпила совсем немного, но этого оказалось достаточно. Голова приятно кружилась и когда Аркадий поцеловал её во время медленного танца, она ответила ему.
Лена плохо помнила, как оказалась с ним в спальне наедине. Помнила полутьму, музыку за стеной и его руки. Сначала это казалось продолжением танца, но его руки стали настойчивее.
— Нет, не надо, — девушка упёрлась руками ему в грудь и попыталась оттолкнуть. Но он был намного сильнее.
Дальше в памяти остались отдельные обрывки: страх, отчаянное сопротивление, собственный сорвавшийся голос и внезапная боль в паху, от которой всё тело свело спазмом.
— А нечего было с ним целоваться, тебя никто в спальню силком не волок, — самое обидное было в том, что подружки не могли не слышать её крики, но ни одна не заглянула в комнату.
Лена обвиняла себя, свою глупость. И что она сама дала парню повод. И после того вечера Лена перестала ходить на студенческие вечеринки, находила убедительные отмазки и её перестали приглашать.
Лена привыкла к этому и свободное время проводила, гуляя по парку или посещая с единственной подругой Лизой театры.
А потом в мастерской появился Соколов.
Первое впечатление было странным. Никитский, славящийся своей принципиальностью и заявлявший во всеуслышание, что для него не существует протекции — сам принял в мастерскую на роль