Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

— Искандер, дай мамушке рябчика да заправки мне доложи, а то Юра всю заправку слизал.

Я положил готового рябчика в блюдо, посыпал луком и положил ложку майонеза.

— Мясо сюда макать, вкусно.

Мамка поставила блюдо на стол, отломила ножку и, макнув её, стала кушать с заметным удовольствием. Она быстро уничтожила рябчика и даже косточки прожевала.

— Вкусно, ей-ей, вкусно. Искандер, а что это за заправка? Сметана, что ль?

— Нет, — улыбнулся я. — Большой тайна.

— Ах ты паршивец! Для меня тайн нет. Говори быстро, из чего сготовил. — Нахмурилась она. Тётка, сопровождавшая её, побледнела.

— Чего шумишь, Евдокиюшка? — нарисовался Щербатов в сопровождении Кузьмы.

— О… да тут веселье идёт без меня, — сказал он втягивая ноздрями ароматный запах. — Давайте угощение и мне.

Как раз подоспел тетерев. Пришло осознание, что мне сегодня, скорее всего, не достанется цыплёнка. Что такое тетерев для такого мужчины, как Василий Михайлович? Он с удовольствием зажевал тетерева и последними остатками майонеза. Мне с трудом удалось изобразить радость на лице.

— Руки, рот вытирай.

Подошёл я к Титу, который усиленно вытирал руки и рот. Сам же протёр рот и руки Юре.

— Теперь спать, — сказал я, видя осоловевшие глаза обоих. Гоня повёл братьев в терем.

Евдокия и Василий молча наблюдали за сценой и изредка переглядывались.

— Ты вот что, Искандер, научи в поварне кого-нибудь. Уж больно вкусно у тебя вышло. А заправка — чудо как хороша.

— Не говорит, из чего заправку изготовил, паршивец. Тайна, говорит, — Евдокия Петровна ругалась без злобы, так, для порядка.

Щербатов рассмеялся.

— Ну а чего ты хотела? Может, семейный секрет, — хитро посмотрел он на меня. — А чего, сама распознать не смогла?

— Да нет, чеснок только почуяла. А остального не распознала.

— Ну ежели не хочет открывать тайну, тогда сам пусть готовит. — Подвёл итог спора Щербатов со смешинкой в глазах.

Когда поток посетителей иссяк, я отправил Гоню за новой порцией ингредиентов для майонеза, а сам принялся за готовку последнего тетерева и рябчика. Вернулся Кузьма. Молча положил ему половину тетерева и ложку майонеза. Он с удовольствием поел, вытер усы и бороду и внимательно посмотрел на меня.

— Гляжу на тебя, Искандер, и не пойму толком, к какому сословию тебя отнесть. То, что из господ, видно, вот только из каких? Ты бы не смотрел на Василия Михайловича и Евдокию Петровну столь прямо. Дерзость то. Они хозяева добрые, но вежество проявить надобно. То не указ тебе, а совет. А то тут много кто толкаться может. Как бы боком не вышла дерзость твоя.

Кузьма помолчал, пожевал губами и продолжил, понизив голос до доверительного полушепота:

— Ты пойми: здесь государев терем, а не постоялый двор. Тут ежели кто и «господского» роду, так они себя не как баре держат, а как хозяева добрые. Василий Михайлович, он ведь на медведя с рогатиной хаживал, а Евдокия Петровна в голодный год сама ребятишек деревенских отпаивала. Они простоты не боятся, но дерзости не терпят. Ты им в глаза смотри, да не в упор, а с почтением. Взгляд-то у тебя, как у волка на охоте — того и гляди, либо съешь, либо обидишь.

Он присел на лавочку.

— Вот скажи, ты когда к столу их подходишь, голову-то чуть клонишь? А зря. Тут смотрят в суть. Коли ты господин — будь господином, а не гусаком надутым. Коли работник — работай, да знай своё место. А ты… ты вроде и не господин, и не холоп, глядишь — ровно князь удельный. Оттого и непонятно.

Кузьма подался вперёд, опершись локтями о стол, и в его глазах мелькнула хитрая, но доброжелательная искра.

— Слушай сюда, Искандер. Ежели завтра кто из высокородных пожалует али бояр ближних — не робей, но и не высовывайся. Поклонись в пояс, да не так, чтобы спину сломать, а так, чтобы видели: человек своё место знает, но и себя не роняет. Ежели спросят что — отвечай коротко, да с толком. Ежели похвалят — не скаль зубы. Ежели ругать станут — не оправдывайся. Молчи. Хоть трижды прав будешь. Здесь правда — она у хозяина за столом сидит, а ты при ней — прислужник. Понял?

— И ещё. Ты заправку свою варишь — штука диковинная, я такой сроду не едал. Так ты не думай, что коли удивил — так и сравнялся с ними. Удивлять — одно, а быть принятым — совсем другое. Тут на одной заправке не выедешь. Тут либо докажешь господство своё, либо так и останешься заезжим чудодеем. А чудодеев-то тут не любят. Их боятся. А кого боятся — того либо гонят, либо… — он провел ребром ладони по горлу и усмехнулся, — … под нож пускают. Так что держи ухо востро, да на ус мотай. Совет тебе даю не от злобы, а от того, что ты мне, Искандер, люб. Не хочу, чтобы ты тут сгинул из-за гордыни своей. Ты уж сам смотри, кому доверять. А я… я пока тут живой — подскажу, коли что. Только ты слушай, когда советуют. Ладно?

И, не дожидаясь ответа, Кузьма ушёл по своим делам, оставив меня наедине с остывающим рябчиком и мыслями о том, что в этом тереме всё не так просто, как кажется на первый взгляд.

Да и когда жизнь была простой и светлой? Пожалуй, только в грудном возрасте, когда грудь матери была средоточием вселенной.

Кузьма, конечно, от души желает мне добра. Он пытается предостеречь, уберечь от беды. Но это холопская психология. Вернее, психология слуги, пусть и занимающего высокое положение, — но по сути теремного слуги. А мне нужно господское положение. Пусть самое низкое, но для начала именно господин, а не «эй, ты».

Я смотрел на остывающего рябчика и понимал: Кузьма прав в одном — здесь всё решает не ум и твои умения, а место, которое ты сам себе определишь. Или которое тебе определят другие. И уж лучше определить его самому, пока это не сделали за тебя.

В ноябре в Коломенское прибыл митрополит Московский Иоасаф. Его сопровождала немногочисленная свита: монахи и московские дворяне. Среди них находились Фёдор Алексеевич Костромин, отец Евдокии, и Иван Фёдорович Пронин.

Пронин происходил из старого боярского рода. Однако его отец, Фёдор Ипатьевич, был