Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

А Иван стоял, не отводя глаз от Шуйских. И я понял: он не забудет. Ни этого взгляда, ни этого смеха, ни этой тишины.

Митрополит развернулся и направился к выходу. И в тот же миг Василий Шуйский, будто провожая владыку, двинулся следом — но выбрал путь так, чтобы пройти вплотную к Ивану.

Что-то холодное шевельнулось у меня внутри. Не думая, я шагнул к Титу и заслонил его собой.

Василий не ожидал. Его взгляд, уже нацеленный на мальчика, встретился с моим. На миг в глазах его вспыхнуло раздражение — и тут же сменилось брезгливой злостью.

— А ну пшёл вон, — бросил он и замахнулся ногой, чтобы пнуть меня.

Я плавно шагнул назад и в сторону. Василий, не рассчитав движения, провалился вперёд — и, потеряв равновесие, резко вскинул руку. Пальцы его вцепились мне в волосы. Он рванул меня к себе — сильно, зло, так что я почувствовал боль, как натянулась кожа на висках.

Краткая заминка. Я не стал бороться с его хваткой — придавил двумя руками его кисть, слегка подпрыгнул и резко присел, плотно зафиксировав её. Всё моё тело повисло на его руке — а рука человеческая не создана держать такой вес, да ещё столь неожиданно.

— А-а-а! — взвизгнул Василий.

Пальцы его разжались сами. Он отпустил мои волосы и бережно подхватил повреждённую кисть другой рукой. Лицо его побледнело, на лбу выступила испарина.

Я выпрямился и отступил на шаг. Дышал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. Будь я тяжелее — порвал бы ему связки. А так он отделался сильным растяжением. Весьма болезненным.

— Государь, трогать рука нет, никто, — сказал я спокойно.

Тишина в горнице стала звенящей.

Я чувствовал на себе взгляды — монахов, дворян, Пронина, Костромина. И взгляд Тита. Мальчик стоял за моей спиной, и я не видел его лица, но чувствовал, как он смотрит.

Василий Шуйский медленно выпрямился. Глаза его сузились. Он смотрел на меня — и в этом взгляде было уже не брезгливое раздражение, а что-то иное. Что-то холодное и зловещее. Рука его медленно легла на рукоять сабли.

— Ты, — процедил он сквозь зубы.

Иван Шуйский шагнул к брату и положил ладонь на его руку — ту, что сжимала рукоять.

— Остынь, — сказал он тихо. — После.

Митрополит, стоявший у двери, молчал. Он видел всё. Лицо его было непроницаемым, но в глазах — я готов был поклясться — мелькнула искра. Не гнев. Не испуг. Что-то похожее на одобрение.

Он ничего не сказал. Только перевёл взгляд на Ивана — и едва заметно кивнул. Государю. Не Шуйским.

— Надеюсь, ты не станешь рубить отрока за то, что он выполнял свою службу? — произнёс митрополит спокойно, обращаясь к Василию. — К тому же он не знал, что ты приблизился к государю не со злоумышлением.

Василий дёрнулся было ответить — но брат сжал его руку крепче.

— Конечно нет, владыко, — ответил за Василия Иван Шуйский. И, глядя в злые глаза брата, добавил с нажимом: — Мы же не враги государю.

Он сказал это — и сам чуть скривился, будто слова дались ему нелегко. Но сказал, потому что сейчас — было нельзя иначе.

Василий медленно убрал руку с сабли. Но взгляд его, брошенный на меня, был красноречивее любых слов. В этом взгляде была не ярость — ярость проходит. Была память. Он запомнил. И я знал: это не конец.

Митрополит ещё раз посмотрел на Ивана. На мальчика в тяжёлом кафтане, стоявшего за моей спиной. И что-то дрогнуло в его лице — тёплое, живое.

— Пойдём, государь, — сказал он мягко. — Проводишь меня.

И вышел, не оглядываясь. Иван шагнул следом. А я остался стоять перед Шуйскими.

Дворяне, оставшиеся в горнице, молча наблюдали за нашим противостоянием. Никто не двинулся с места, никто не сказал ни слова.

Иван Шуйский перевёл взгляд с меня на брата. На побледневшее лицо, на испарину, на руку, которую Василий бережно прижимал к груди, — руку, что уже начинала опухать. И в глазах старшего Шуйского что-то переменилось. Не гнев — расчёт. Он понял: оконфузился брат. Оконфузился на глазах у митрополита, у дворян, у государя. И к вечеру об этом будет знать вся Москва.

— Пошли, — бросил он Василию и подтолкнул его к выходу.

Василий дёрнулся было — но брат сжал его плечо. Крепко. Так, что Василий скривился — не то от боли в кисти, не то от унижения.

Он обернулся ко мне. Глаза его горели. Но голос прозвучал тихо, почти шёпотом — и от этого страшнее:

— Хорошо службу несёшь, нехристь. Только не на того руку поднял. Помни об этом.

Он сказал это — и вышел, придерживая повреждённую кисть. Иван Шуйский задержался на миг. Посмотрел на меня — коротко, внимательно, будто запоминал. Потом на дворян — обвёл их взглядом, и те отвели глаза. И только тогда шагнул следом за братом.

Дверь закрылась.

Тишина тотчас сменилась гулом. Дворяне начали переглядываться, перешёптываться — тихо, вполголоса. Кто-то покачал головой. Кто-то усмехнулся. Костромин смотрел на меня с откровенным любопытством. Пронин — с чем-то похожим на тревогу.

Я стоял и чувствовал: что-то переменилось. Не только в этой горнице. Во мне. В том, как на меня теперь смотрят.

Я — иноземец, слуга государя, — поднял руку на Шуйского. На глазах у всех. И не был наказан. Такое не забывается. Наверняка Шуйские затаяться и обязательно отомстят. Ко всему прочему это не первый Шуйский которого я оскорбил. Умею я находить друзей.

— Убью нехристя, — с яростью прошипел Василий садясь в возок. — На куски порежу. — Кипятился он держа опухшую кисть. Наверное она отзывалась болью на любое неверное движение и лишний раз напоминала о пережитом позоре.

— Убью гадёныша. — повторял Василий как лечебную мантру.

— Да угомонись ты Василий. — Резко сказал Иван. — Сколько раз говорено не высовывайся при митрополите и других боярах и дворянах. Ты чего учудил во Пскове. Совсем края не видишь. До сих пор челобитные оттуда шлют. Казну разорил, того обидел, этого обобрал или незаслуженно обвинил в измене. Мало тебе этого. Если нас сместят в думе первый пострадаешь и не будет силы защитить тебя.

Старший Шуйский уже почти кричал — раздосадованный тем,