Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

Братья и я были на уроке. Учение шло своим чередом, пока дверь не распахнулась и в комнату не вбежал запыхавшийся Гоня.

— Государь, Василий Михайлович просил переодеться и выйти к митрополиту!

Тотчас явились две теремные девки и принялись облачать Ивана: на плечи его лёг богато украшенный кафтан, на ноги — красные сапожки. Я смотрел на это и думал: сколь же мал он ещё, а сколько много на него возложено. Кафтан казался слишком тяжёлым для этих плеч, сапожки — слишком нарядными для этих ног. Но он держался прямо, и в глазах его не было ни робости, ни спеси.

Когда мы вышли в большую горницу, митрополит Иоасаф уже ожидал. Я видел его впервые. Старец в тёмных одеждах, с длинной седой бородой, он стоял неподвижно, величественно. Я знал, что передо мной один из влиятельнейших людей при государе, что слово его весит много. Ожидал увидеть холодную, властную строгость.

Но едва взгляд митрополита упал на Ивана — что-то в нём переменилось. Морщины разгладились, в глазах вспыхнул тёплый, живой свет. Он склонил голову — не подобострастно, а с той бережной почтительностью, с какой склоняются перед тем, кого любят.

— Государь мой, — произнёс он мягко, и голос его, низкий и ровный, звучал почти по-отечески. — Рад видеть тебя в добром здравии. Да хранит тебя Господь.

Он говорил с Иваном не как с государем, коего надлежит страшиться, и не как с несмышлёным отроком, — а с той ровной, спокойной любовью, что бывает у наставника к ученику, у пастыря к агнцу. Он спросил о здоровье, об учении, и слушал ответы внимательно, не перебивая, чуть наклонив голову набок.

А потом взгляд его обратился ко мне.

Я почувствовал это раньше, чем увидел, — как будто на меня легла тень. Митрополит смотрел долго, не отводя глаз. Я выдержал взгляд — привык, что на меня смотрят с подозрением, с неприязнью, с любопытством. Но в этих глазах не было ни того, ни другого, ни третьего. Было что-то иное — внимательное, испытующее, но не враждебное. Словно он читал меня, как читают книгу на незнакомом языке, вникая в смысл по отдельным знакам.

— А это кто, государь? — спросил он наконец, и в голосе его не было неудовольствия. Одно живое любопытство.

— Искандер, — ответил Иван. — Он мой слуга.

Митрополит чуть приподнял бровь. Взгляд его скользнул по моему лицу, по одежде, по тому, как я стою.

— Из каких земель? — спросил он.

— Дальние, владыко. Эфиопия. Андал.

Голос мой звучал спокойно, хотя внутри что-то напряглось. Он выслушал — не перебивая, не хмурясь, — и медленно кивнул.

— Владыко, Искандер смелый! — горячо вмешался Тит. — Он татарского сотника убил и двух разбойников, а третьего в полон взял!

Митрополит перевёл взгляд на Ивана — короткий, внимательный. Потом снова посмотрел на меня. В глазах его что-то мелькнуло — не то удивление, не то одобрение.

— Дальние земли — тоже Божьи, — промолвил он задумчиво. И, помолчав, добавил с уважением, какого я не ожидал: — Коли верен государю — честь тебе и место рядом с ним.

Он сказал это просто, без нажима, но я почувствовал: это не пустые слова. Он взвесил меня — и не нашёл дурного. Это было больше, чем я привык получать от чужих.

Я поклонился. Он ответил мне едва заметным наклоном головы — и вновь обратился к Ивану. Лицо его опять потеплело, голос зазвучал мягче.

Я стоял в стороне и смотрел на них: на мальчика в тяжёлом кафтане и на старца, глядящего на него с такой теплотой, будто видел в нём не государя, а сына.

Встретился взглядом с Прониным и заметил заинтересованный взгляд Костромина, стоявшего рядом с ним. Иван Фёдорович приветливо улыбнулся и кивнул мне.

— Иван Фёдорович, не ты ли привёз Искандера? — спросил митрополит, повернувшись к Пронину.

— Я, владыко, — тихо ответил тот.

— После поведаешь мне об этом отроке, — сказал митрополит.

— Да, владыко, как скажете.

Договорить им не дали. Двери горницы распахнулись — неспешно — и на пороге показались двое. Шуйские. Старший, Иван, невысокий, грузный, в дорогой шубе нараспашку, вошёл первым, будто это был его собственный дом. Младший, Василий, помельче с неприятными глубоко посаженными глазами, шёл чуть позади, с ленцой оглядывая горницу, и на губах его играла едва заметная усмешка.

Они не поклонились, не приветствовали никого.

Иван Шуйский окинул взглядом горницу — митрополита, монахов, дворян, — и взгляд его на миг задержался на Иване, стоявшем посреди палаты. И в этом взгляде не было ни почтения, ни тепла. Было что-то другое — снисходительное, почти брезгливое, как смотрят на ребёнка, который мешает взрослому разговору.

— Владыко, — произнёс он, и голос его был ровен, в нём слышалась лишь тень почтительности, ровно столько чтобы не выглядеть невоспитанным — Не чаяли тебя здесь встретить.

— И я не чаял, — ответил митрополит, и в голосе его появилась твёрдость. — Государь звал.

Василий Шуйский усмехнулся, едва заметно, прошёлся вдоль стены, задев плечом одного из монахов. Тот отшатнулся.

— Государь, — повторил Василий, слегка поклонившись.

Он сказал это без злобы. Без вызова. Просто — как говорят о чём-то, что пока приходится терпеть. И от этого стало тихо. Так тихо, что я услышал, как скрипнула половица под ногой Ивана Шуйского.

Иван Васильевич четвёртый стоял неподвижно. Я видел, как побелели его пальцы, сжатые в кулаки. Как выпрямилась спина. Как он смотрел на Шуйских — с испугом, и с чем-то другим. С тем, что я уже видел в его глазах раньше, — с холодной, затаённой яростью.

Митрополит шагнул вперёд — чуть-чуть, но так, что оказался между государем и Шуйскими.

— Иван Васильевич, — сказал он негромко, обращаясь к мальчику, — благослови тебя Господь. Мы с тобой после договорим.

Шуйские переглянулись. Иван Шуйский склонил голову — не перед государем, перед митрополитом, — и усмехнулся:

— Как скажешь, владыко. Мы подождём.

Они отошли к окну. Василий что-то сказал брату вполголоса, и оба засмеялись — тихо, негромко, но в этой тишине их смех прозвучал как вызов. Никто из дворян не двинулся с