Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

— Али не видишь, что деется на Москве? Вороги наши только и ждут, что мы оступимся. И тогда, Вася, порвут меня, и тебя, и весь род наш. Как ты не поймёшь своей башкой глупой? Характер свой придержать надобно. Пугать и злобить людей ты научился, а вот привечать добром на нашу сторону — нет. Все только шарахаются от тебя.

Он выдохнул, сжав кулаки. Василий молчал, прижимая к груди распухшую кисть. Но молчал не от раскаяния — от злости.

— Так чего тянуть? — вдруг сказал он тихо. — Удавить мальца и сказать, что от хвори помер. А тебе на трон сесть.

Иван онемел. В первые секунды он просто смотрел на брата — так, будто видел его впервые. Потом кровь бросилась ему в лицо.

— Ты вообще ополоумел, Василий? Да нас вырежут. Для начала — нас, а потом меж собой резаться начнут за власть. Да и нет у нас законного права на трон. Так бы давно сидели бы там.

Василий скривился, но промолчал. Он знал: брат прав. Но признавать это не хотел.

Голос Ивана стал глуше — и от этого страшнее.

— Ты не малец неразумный, Василий. Ты взрослый муж. А мыслишь как тать на дороге. Удавить, ограбить, схоронить концы. Так дела не делаются. Думаешь, один ты умный? Вон — Бельские. Иван Фёдорович в темнице сидел, а ныне — в Думе. И митрополит за него. Иоасаф-то не нам друг, как выяснилось. Он за Бельских. Он их человек. Мы думали — наш ставленник, а он вон куда повернул.

Он обернулся. Глаза его сузились.

— А кто ещё? Курбские? Михайло Курбский с братом — они пока с нами, но это пока. Воронцовы — Фёдор Семёнович, Иван Семёнович. Эти и вовсе — ни нашим, ни вашим. Где выгодно — там и они. Глинские — вот кто нам враг настоящий. Юрий да Михайло, дядья государевы. Кровь. За ними сила. А за нами что? Слава о грабежах? Псков, который ты разорил, — помнишь? Целовальников там вернули, суд присяжных. Народ отступился. А кто виноват? Шуйские. Мы.

Он смотрел на брата тяжёлым взглядом.

— А теперь ещё ты, дурак, руку на слугу государева поднял. На глазах митрополита. На глазах дворян. Весь двор видел, как холоп тебя, Шуйского, на колени поставил. О таком до Москвы дойдёт. До Новгорода. До других городов.

Василий дёрнулся:

— Да я его…

— Что — «я его»? — оборвал Иван. — Что ты? Убьёшь? И что дальше? Митрополит видел. Дворяне видели. Мальчишка видел. Ты думаешь, он не запомнил? Он смотрел на тебя, Василий. Смотрел. И не отвёл глаз. Ему десять лет, а он уже знает, что такое ненависть. И ты хочешь, чтобы он вырос и припомнил нам?

Василий молчал. Лицо его потемнело.

Иван отвернулся. Голос его снова стал ровным, деловым:

— Бельский из темницы вышел — и уже в Думе сидит. Митрополит с ним заодно. Это значит — у нас два врага: Бельские и церковь. А Курбские с Воронцовыми — они пока с нами, но я тебе уже сказал: это пока. Глинские — те ждут не дождутся, когда мы оступимся. И вот, благодаря тебе, — мы оступились. Сегодня. На глазах у всех.

Он снова обернулся. В глазах его была усталость — и что-то холодное, жёсткое.

— Умный правитель не тот, кто всех пугает, Василий. Умный правитель тот, кто умеет ждать. Копить. Собирать людей — не страхом, а выгодой. А ты — ты разбрасываешь то, что я собираю годами. И делаешь это на глазах у мальчишки, который однажды станет царём. Запомни, Вася. Сегодня ты потерял не руку. Ты потерял лицо. А лицо Шуйского — это всё, что у нас есть. И если ты ещё раз… — Он не договорил. Просто смотрел.

Василий отвёл глаза.

Иван продолжил.

— Бельский. Митрополит. Глинские. Врагов — полная Дума. А друзей — почти никого. И ты хочешь, чтобы я сел на трон? На какой трон, Василий? На трон, под которым уже дрова сложены?

Он покачал головой.

— Нет. Мы будем ждать. И мы будем собирать. Каждого, кто недоволен Бельским. Каждого, кто боится Глинских. Каждого, кто помнит, что Шуйские — это старый род, а не выскочки. Мы будем тихими. Мы будем ласковыми. Мы будем — незаметными. А когда придёт время…

Он не договорил, Василий кивнул.

— Я понял тебя брат.

Коломенское. Поздний вечер.

Пронин и Костромин сидели в комнате отведённой им. На столе стоял кувшин с медовухой и толстая свеча. Пронин допил кружку. Напротив него сидел Костромин.

— Ты видел, как он его взял? — спросил Костромин.

— Видел.

— Не рукой. Взглядом. Мальчишка даже не дрогнул. Стоял за его спиной — и смотрел на Шуйского. Как волчонок.

— Ты про кого — про Искандера или про государя? — поинтересовался Пронин усмехнувшись.

— Про обоих. Они стоят друг друга. — Краткая пауза. — Ты знал, что он так может? Что он вообще… воин?

— Не знал. Догадывался, но уверен не был.

— Иван Фёдорович, ты понимаешь, что сегодня случилось? — возбуждённо прошептал Костромин.

— Понимаю. Шуйский опозорен. На глазах у всех. Такое не смывается. — Нахмурился Пронин

— Не смывается и не забывается. — Костромин наклонился ближе. — Ты понимаешь, что Шуйские теперь его не оставят? Они будут мстить. Не сейчас — потом. Через год. Через пять. Найдут способ.

— Понимаю.

— И ты понимаешь, что он — один? Иноземец, без рода, без племени. За ним — никого. Государь — дитя. Митрополит — за Бельских. А Шуйские — они сила. Пока сила.

— Ты к чему ведёшь, Фёдор Алексеевич? — Пронин прищурил глаза.

— Я к тому, что такие люди — нечасто появляются. Человек, который без страха встаёт между государем и Шуйским. Который умеет ждать. Который не хвастается. Который — я видел — смотрел на митрополита, и не отвёл глаз. Он не просто слуга, Иван Фёдорович. Он — судьба. Чья не знаю, может быть, наша.

— Ты предлагаешь…

— Я предлагаю действовать. Пока другие думают, что он — просто диковинка. Иноземец при государе. Занятная игрушка. Он не игрушка. Он — клинок. Пока в ножнах. Но клинок.

Костромин замолчал

— И что ты предлагаешь?

— Поддержать его. Тихо. Незаметно. Не деньгами — деньгами его