Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Я при полутора сотнях градусов парилась, по-чёрному! — Зина стягивала гимнастёрку, оставаясь в белой нижней рубахе. Ненашев сглотнул так, что борода подпрыгнула, и отвёл глаза.

— А нам тута не рекорды ставить, Зинаида Ивановна. Мы для дела пришли, а не для баловства, — без уверенности ответил он.

— Ну тогда и не заводи разговоров про баловство-то! А то возьму веник, загоню тебя на верхний полок, баловника, и отхожу до тех пор, пока наружу не запросишься! — угроза в её голосе сочеталась с иронией, и не поймёшь, чего было больше.

— Отстать от пожилого человека, хлеборезка! Хватай простыни и айда за мной, — вмешалась Оксана. — Девочки, пошли в одевальню. Раз товарищ Ненашев там самовары углядел, то там самое для нас место, пока мужики друг друга лупить будут по тощим задам!

Гомоня и пересмеиваясь, они скидывали валенки и шинели, передавая в окошко улыбавшейся им тётке из дезслужбы, принимали от неё чистые простыни со штампами, и проходили дальше.

— Ну, чего замерли-то? Скидава́йте портки, берите бельё! — нас, переглядывавшихся нерешительно, она подстегнула уверенно, со знанием дела. Сколько немытых мужиков разной степени здоровья и целостности проходило мимо неё каждый день — страшно и представить.

Мы не стали заставлять себя упрашивать, похватав простыни и жёсткие серые полотенца, проходя гуськом дальше. По понятным причинам, дольше всех ждали меня. Даже после новокаиновой блокады, сняв корсет, разуться и избавиться от штанов было тем ещё испытанием. Помогли мужики, поддержали.

— Так, тряпки сюды, — продолжал командовать собравшийся в отсутствие Плетнёвой Кондратий Степанович. — А сами вон в ту дверь. Группами по трое, и чтоб не распахивать мне настежь! А то знаю я вас, городских — расхлебе́нят двери, топи потом заново, пали́ дрова за здорово живёшь!

— А то ты сам не городской, дярёвня! — насмешливо протянул Косой. Но спорить с Ненашевым не стал. Как и говорила чуть раньше Оксана, супротив правды не попрёшь.

Заходили чинно, как и было сказано. Не знаю, какой уж сумрачный гений и с какой враждебной целью решил облицовывать кафелем некоторые парные в общественных банях. Мне всегда казалось, что на раскалённых плитках должна была присутствовать надпись: «Спонсор дизайн-проекта — Пантенол! Первая помощь при ожогах!». Но тут всё было доработано по уму: дощатые трапики на полу, доски, похожие на вагонку, только грубее, по стенам. К которым теперь можно было прислониться спиной или плечом, не опасаясь, что кусок шкуры останется на кафеле.

Жар был хорош. Сидеть, будто лом проглотил, было не очень удобно, да и в принципе менять положение туловища в пространстве, как и бывает при таких «прострелах», очень не хотелось, но ради тепла и покоя, перемежаемых редкими вздохами стариков и мужиков, можно было и потерпеть.

— С лёгким паром, люди добрые! — раздалось от приоткрывшейся двери.

Которая тут же закрылась обратно, да с такой сноровкой, что, кажется, и мышь бы успела зайти не вся. Поэтому появление крепкой фигуры в простыне вызывало определённые вопросы. Которые тут же сняли сперва Коля и Ненашев, ответившие хором: «Проходите, Афанасий Сергеевич!», а потом и память, узнавшая этот голос «под Лемешева».

Мне подумалось, что девки, которых, кстати, и не было, начинали плясать крайне интересно. С начальниками облуправлений НКВД я прежде сроду не парился…

— А хорош парок-то! — со знанием дела продолжил Блинов, поздоровавшись со всеми за руку. Будто подтверждая, что в бане не было ни генералов, ни начальников.

— Добрый пар, добрый, — подтвердил на правах старшего Ненашев.

— Какой заход-то?

— Да вот только сели, почитай.

— Успел, выходит. После четвёртого надо, не раньше, как бабка учила, — непонятно пояснил чекист.

— Чего надо? Какая бабка? А? — одинаково удивлённые голоса прозвучали из полумрака, с разных полко́в, разными интонациями, но хором.

— Бабка моя, Авдотья Романовна, — начал почти по порядку отвечать начальник управления. — Сам-то я вятский, с Лемской волости. Бабушку с окрестных деревень и волостей даже народ знал, привечали, уважительно относились. Говорили — ведьма она.

Девок по-прежнему не появлялось, но пляски, по четыре штуки в ряд, начинали, кажется, набирать вовсе уж опасные обороты. Мне с нижнего полка́ не было видно лица Блинова, и понять, шутил ли чекист про ведьму, я не мог. Голос его звучал ровно, спокойно, уверенно. Но, памятуя о талантах того же Андрея Ильича Березина, это не значило ровным счётом ничего.

Мужики тоже молчали, не то из вежливости, не то с опаской, не то просто ожидая продолжения.

— Роды она принимала, что детишек, что телят, что жеребят выхаживала самых слабеньких, на каких фельдшера́ да зоотехники и не глядели. Много кому помогла баба Дуня…

Тон, каким было сказано имя, говорил о том, что маленький Афоня бабушку любил. И, наверное, боялся.

— Я маленько запомнил, чего она показывала. Вроде, выходит кой-чего даже. Не жаловались, в общем, те, кого пользовать доводилось…

Размеренный голос в полутёмной парилке звучал мирно. Слова же, особенно если помнить о том, кто их говорил, могли показаться и угрожающими. Вот и пойми их, этих ведьминых внучат с горячими сердцами и холодными головами.

— Я кирпич там на каменку положил. Как нагреется путём, как раз четвёртый раз и зайдём. Дашь, Ваня, спину-то глянуть? — судя по тому, как шевельнулся горячий воздух позади, он говорил именно мне. Правда, из Вань тут особо больше никого и не было.

— Кирпичом? — стараясь не выдать ни удивления, ни опаски, уточнил я.

— Ага, — ответил чекист. — И топором.

Вот тебе и серп с молотом. Спина, кажется, начала проходить сама, а в парной будто бы ощутимо похолодало. И пот пробил тоже неожиданно холодный.

— Баба Дуня рассказывала и показывала, как «рубить» хворобу, какая в пояснице стреляет так, что ноги не держат. Мне потом доктора́ учёные объясняли, что камень отдаёт тепло к позвоночнику, расслабляя мышцы. Про топор сказали — дурь это всё антинаучная. Слова бабкины заветные я тем врачам говорить и вовсе не стал. От греха…

Судя по напряжённой тишине, охренел в полный рост, пусть и сидя, не только я один.

— Костоправы-то всю дорогу почётом и уважением пользовались, — помолчав, заметил Ненашев. Предварительно тщательно прочистив горло.

— Ага. А она, выходит, и травницей была первой на всю округу, и повитухой, и костоправом тоже, — согласно отозвался Блинов.