Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

— Стрелу! — велел Полведеров.

Второй телохранитель вынул из колчана стрелу и подал ее Аполлону. Сребролукий поднялся, явив свой божественный рост, и неспешно вложил тупой конец древка в тетиву.

— Никто не смеет нарушать закон проявленного милосердия! — грозно провозгласил бог.

— Заткнись ты, статуя безрукая! — выкрикнул Сферага. — Тебя вообще никогда не бы...

На мгновение он ослабил захват, и Лиза освободилась, а ее супруг рванулся вперед, чтобы единым прыжком преодолеть пространство, отделяющее его от возлюбленной.

Иван Вольдемарович, яростно зарычав, нажал на спусковой крючок, и в тоже самое мгновение прозвенела высвобожденная тетива, но Всеволод Ильич Меркулов, оказавшийся на пересечении путей стрелы и пули, все же успел коснуться острием шпаги горла своего создателя.

Еще до того, как обрушился купол и вьюга моего вдохновения смешала небо с землею...

3

В последний день старого года облачная галактика антициклона задела одним из своих рукавов небо над Москвою. Ртутный столбик термометра пополз вверх, и в ранних сумерках разыгралась настоящая новогодняя метель. Нежданный каприз природы словно бы изменил вектор всеобщего движения. Подгоняемые снежными зарядами автомобили устремились от центра к окраинам. Любители и профессионалы, оказавшиеся в одной пробке на правой полосе Ленинградского шоссе, с завистью посматривали на тех, кто двигался по левой. Среди счастливчиков была женщина за рулем вишневой «девятки». Одна из немногих, она спешила в сердцевину города, и метель увивалась за ней следом, как преданная ласковая собака.

Привычная праздничная сутолока, беготня по магазинам и терпеливое сидение в парикмахерской давно уже заменили Елизавете Николаевне некогда свойственное ей детское ожидание чуда. Вот и сегодня она не ждала от советского Рождества ничего необычного. Проводив повзрослевшую дочь на вечеринку, мадам Серпухова подсела к трельяжу наводить искусственный глянец на стареющее лицо. К счастью, женские зеркала не столь уж и безжалостны к медленно, но безнадежно увядающей красоте своих хозяек. Особенно если погасить верхний свет и оставить только лампу в бордовом абажуре — тогда розовые тени от длинных ресниц милосердно затушевывают морщинки вокруг глаз, а остальное — дело жутко дорогой импортной косметики.

Нынешний Новый год Елизавета Николаевна встречала без мужа. Весьма солидный журналист-карьерист, товарищ Серпухов как-то не сумел вовремя перестроиться. Написал что-то там не то, и его вежливо, в духе новой, нелюдоедской эпохи, попросили сменить работу. Большие гонорары, ласка власть предержащих, зарубежные командировки в один миг полетели в тартарары, и товарищ Серпухов не перенес удара — запил. Жена, и без того едва выносившая его присутствие в своей жизни, очень скоро подала на развод и учинила размен. Из престижного дома на Большой Садовой она переехала с дочерью в двухкомнатную квартиру на Северо-Западе. Дочь училась на четвертом курсе, ее будущая профессия была одной из самых востребованных, поэтому мать могла быть за нее относительно спокойна, а на себя она давно махнула рукой. Впрочем, не совсем; зыбкая, неопределенная надежда иногда всплывала из потаенных глубин сердца Елизаветы Николаевны, то было упование даже не на счастье (какое уж там счастье в тридцать восемь с лишним лет), но на перемены.

И вот в предчувствии этих перемен женщина тщательно убирала себя, когда слишком резкий для торжественной тишины ритуала телефонный звонок вырвал ее из овеянной парижским парфюмом грезы. Бледной от просыпавшейся пудры рукой Елизавета Николаевна сияла трубку и пролепетала карминовыми губами:

— Але!

— Привет, Лисавета! — пробормотала трубка срывающимся от нетерпения голосом подруги Марьяны. — С наступающим тебя...

— Взаимно, Марьяночка.

— Собираешься-прихорашиваешься?

— Угу...

— Ну-ну, ждем... Слушай, Лисавета, у меня для тебя новость.

— Говори...

— Севка объявился!

— Какой еще Севка?

— Ты нарочно притворяешься или в самом деле забыла? Твой Севка — писатель!

От этой новости в душе Елизаветы Николаевны ничего не перевернулось но, наверное, это был шок.

— Мне-то какое дело? — спросила она, разумеется, с деланным безразличием.

— Да? — разочарованно вздохнула Марьяна на том конце бесконечного провода. — Я думала, тебе это интересно. Он остановился на квартире Фатьяновых, ну, той, твоей бывшей... Маринка с Мишкой в Англии, а его оставили у себя заместо сторожа. Между прочим, говорят, что он там в экзистенциальном одиночестве встречает Новый год.

— Извини, Марьяша, — перебила ее «Лисавета», — мне еще накраситься надо.

— Давай, давай, мы тебя давно ждем, почти все уже в сборе...

— Отбой, — сказала Елизавета Николаевна и неаккуратно, наугад, положила еще бормочущую трубку на рычажки.

Сама не зная о своих настоящих намерениях, она незаметно для себя изменила тактику прихорашивания. В волшебном стекле, где только что скучала милая дама в возрасте, стали проступать черты иной женщины. Напластования переживаний и прожитых лет, как поздняя, грубая штукатурка с вечно свежих фресок древности, отваливались кусками. Оказалось, что морщинки суть лишь трещинки в этой самой штукатурке, а желтизна щек — последствия поздней, спешной побелки. Закончив эту загадочную процедуру, женщина стала одеваться. Ни единой души, кроме нее и трущейся об ноги черепаховой кошки, не было в эти минуты в квартире. Поэтому никто не был свидетелем феерического зрелища ее последовательного перевоплощения — сначала в нагую соблазнительную ведьму, а потом, при помощи шелкового белья, тонкого трикотажного костюма и невесомой лисьей шубки, в прелестную фемину, которой не дашь и тридцати.

В половину десятого последнего вечера декабря похорошевшая Елизавета Николаевна вышла из дому и села за руль своего старого, верного «жигуленка», который достался ей при дележе совместно нажитого с законным мужем добра. Петарды нетерпеливых мальчишек салютовали этой решительной женщине, а прогуливающийся на воздухе сосед-поэт проводил ее долгим печальным взглядом.

Обогнув по дуге площадь перед Белорусским вокзалом, вишневая «девятка» втянулась в створ Тверской-Ямской улицы, еще недавно носившей горькое имя великого пролетарского писателя, который, как оказалось, был не очень-то велик и пролетарен. До Триумфальной площади с памятником другому знаменитому литератору оставались считанные минуты, а там нужно было лишь вырулить на Садовое кольцо, припарковать машину и... Елизавета Николаевна, нет, просто Лиза Михайлова быстро перебрала в памяти все то, что знала о жизни Севки за последние двадцать лет, когда он внезапно и необъяснимо исчез и из Москвы, и из ее жизни, и, как выяснилось впоследствии, из страны вообще. Несколько лет назад Всеволод Ильич Меркулов объявился на Западе. Сквозь треск и вой создаваемых глушилками помех однажды она услышала знакомый голос. Ее милый, пропавший и