Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Крюгер достал платок и вытер взмокший лоб. За эту поездку он, кажется, постарел на год. До Гумрака добирались почти два часа: по прямой выходило недалеко, только прямой дороги давно не существовало, а кое-где и дороги-то не осталось вовсе. В одном месте едва не пропороли колесо о торчащую из завала арматуру, у Крюгера до сих пор так и звенело в ушах, как она проскрежетала по днищу.

— Где главный врач? — спросил с порога Лангенау.

Ефрейтор, дежуривший при входе, вытянулся и захлопал глазами: полковничьи погоны произвели на него впечатление. Чинов выше гауптмана здесь, в госпитале, давно не видали.

— Я повторяю вопрос. Где главный врач?

— Я… не знаю, господин оберст… — растерянно начал ефрейтор.

— Господин оберст! — послышался голос из глубины коридора.

К ним шёл человек в белом халате поверх мундира: немолодой, с седой бородкой и в круглых профессорских очках.

— Оберштабсарцт Виммер, главный врач госпиталя. Это я с вами связывался.

— Ведите.

Они прошли коридором, где пахло эфиром и йодом, мимо учебных классов, из которых доносились стоны, и только в конце его Виммер отворил дверь. Бывший ученический класс был разгорожен фанерными щитами, и за перегородкой помещалась крохотная отдельная палата: койка, табурет, штатив с капельницей.

На койке лежал человек. Лица его было не разобрать: голову охватывали бинты, закрывая правую половину до скулы. Рядом стоял штатив, и от стеклянного флакона трубка тянулась к игле в исколотой руке.

— Что с ним? — тихо спросил Лангенау. — Он будет жить?

— Пока не знаю, господин оберст. Он без сознания. — Виммер поправил очки. — Правый глаз потерян: пуля вошла в глазницу и погубила его сразу. Но дальше ему, если угодно, повезло: она прошла по касательной, вдоль стенки орбиты, и вышла у виска, навылет. Судя по ране, вещество мозга она не пробила.

— Тогда почему он без сознания?

— Потому что стенки глазницы раздроблены, и удар пришёлся по всему черепу. У него тяжёлый ушиб мозга. Возможно, внутричерепное кровоизлияние. Может очнуться сегодня. Может через несколько суток. А может не очнуться вовсе.

Лангенау стоял над койкой и смотрел на забинтованное лицо.

Это был Генрих Рейнгардт.

Друг его юности, товарищ по кадетскому корпусу, лучший стрелок из всех, кого Курт фон Лангенау знал за свою жизнь. Он лежал неподвижно, и дыхание его было поверхностным и редким.

— Что ему нужно, доктор? — глухо спросил Лангенау. — Говорите всё.

Ответ у Виммера, очевидно, был готов давно.

— Рентгеновские снимки черепа и хирург, который умеет работать с такими ранениями. Нужно понять, куда ушли костные осколки. Если они сместились внутрь или есть гематома, придётся вскрывать череп. Здесь я этого делать не стану: с животом или конечностью мои хирурги справятся, а с таким ранением головы нет. Ему нужен специальный хирургический госпиталь в тылу. Хотя бы за Доном. Лучше Харьков, если сумеете доставить быстро. А уже оттуда, после операции, его можно везти дальше, в Германию.

— Я добьюсь места на борту. Аэродром рядом, самолёты снабжения летают.

— Летают, — согласился Виммер, и в голосе его послышалась усталость. — Только загружают их не врачи. Сюда идёт груз, а обратно берут по спискам, и списки эти составляю не я. Я подавал на эвакуацию троих тяжёлых ещё на той неделе: двое умерли здесь, так и не дождавшись борта.

Лангенау весь будто осел и стал ниже.

— Неужели ничего нельзя сделать? Попробуйте провести операцию своими силами. Сколько нужно денег, людей или чего-то ещё? Говорите.

— Мне ничего не нужно из того, что вы назвали… господин оберст. — Виммер посмотрел на него поверх очков. — Мне нужен опытный нейрохирург и рентген. А их здесь нет.

— Значит, будет борт. Его вы отправите первым же самолётом: я добьюсь места…

— Что ж. Тогда я обязан сказать вам и другое. — Виммер снял очки и потёр переносицу. — За перелёт я не ручаюсь. Он нестабилен: тряска ему опасна, а на высоте от нехватки кислорода отёк мозга может усилиться. Если повезёте самолётом, лететь придётся низко и как можно быстрее.

— А если он останется здесь?

— Если оставить всё как есть, риск ещё больше. Осколки в ране: через несколько дней мы можем получить нагноение, а за ним менингит или абсцесс. Тогда шансы упадут резко. И даже если он выживет, я не скажу вам, каким он проснётся. Возможна слабость, нарушения речи, памяти. При таком ранении обещать я не могу ничего. Возможно, это уже будет другой человек. Или же не человек вовсе — из тех, что и слова сказать уже не могут.

Лангенау молчал. За фанерной перегородкой стонали раненые.

— Сделайте так, чтобы он жил, доктор, — проговорил, наконец, полковник. — Остальное — моя забота. И готовьте его к перелёту, а списки и любые иные бумаги я беру на себя. И если он выживет, я ваш должник навеки. Я всё сделаю для вас.

— Я врач, господин оберст. Мне довольно того, чтобы пациент долетел живым.

Лангенау ещё раз посмотрел на забинтованное лицо друга, на медленно убывающее в бутылке лекарство, резко повернулся и быстро вышел.

Дальше по заводским районам мы шли вдоль наших позиций, выискивая вражеских снайперов. Несколько дней мы двигались вдоль линии боевого столкновения и ночевали каждый раз на новом месте: то в небольшом гарнизоне какого-нибудь цеха, то в чужом батальоне, куда успевали потемну перебраться. Командиры на участках быстро узнавали, кто мы такие, и работа нам почти везде находилась: вражеский стрелок докучал нашим корректировщикам, где выбивали связистов, а где пулемётчик не давал поднять головы всему подразделению. Мы оставались на день и помогали парням, но потом всё равно уходили. Подолгу нигде не задерживались: после разгрома снайперской группы немцы могли найти нас и попытаться накрыть точечным артогнем, не жалея боеприпасов. Так что засиживаться в одном квадрате нам было нельзя никак, чтобы самим уцелеть и своих под удар не подвести.

К исходу второго дня мы вышли к Мамаеву кургану.

Курганом это место прозвали в народе: по старому преданию ещё