Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

во времена Орды на здешнем бугре стояли дозоры хана Мамая. Да только курган ведь дело рук человеческих, насыпь над могилой, этот же бугор никто никогда не насыпал: возвышенность тут природная. На карте место это значилось скромно, высотой сто два и ноль, и для живого глаза никакой горой не выглядело: длинный пологий подъём над городом, и только. А теперь дрались за этот подъём жестко, ведь сверху далеко просматривались центральные кварталы и подходы к Волге, и тот, кто занимал господствующую высоту, наводил свою артиллерию по всему, что двигалось внизу. За эти недели отдельные участки высоты не раз переходили из рук в руки, и земля тут была перепахана так, что железа в ней набиралось едва ли не больше, чем самой земли.

Сейчас, к концу октября, наши цеплялись за склон, обращённый к городу и Волге. А немцы в целом сидели выше, ближе к вершине. Но линия по склону шла изломом, и на том участке, куда нас привели, картина сложилась с интересным рельефом: рота держала гребень пологого отрога, а немецкий взвод вклинился ниже, закопавшись в старые воронки, и торчал там, будто заноза, с которой и шагу не ступишь, чтобы не помянуть всех богов и гадов земных.

Ротный Баландин командовал своим хозяйством из блиндажа, крытым бревнами в три наката. Говорил хриплым шёпотом: голос он сорвал ещё в сентябре, при штурмах высоты, да так с тех пор и не вернул. Левый указательный палец у него был короче и замотан грязным бинтом.

— Стрелки у них, туды их в качель, имеются, как им не быть, ёшкин кот, — просипел он, выслушав меня. — Только у меня беда пошире. Вон, видал клин немецкий? Врезались тут ниже нас, шагов на полтораста, засели в воронках, и не выбьешь их оттуда ничем. Артиллерию просил: не дают, слишком, мол, близко сидим друг к другу, одним перелётом своих накроют. И тоже верно. Миномётами мелкими, полтинниками, пробовали: прижмём на минуту, а они опять головы поднимают. Атакой ходили, только кровью умылись. Приказ у меня простой: гребень держать. Вот и стоим, топчемся, как куры в клетке. Ни туды и ни сюды.

— Истинно так, — закивал из угла пожилой боец, чинивший ремень. — Как куры и есть. В ощип.

— А с водой у вас как? — спросил я.

— С водой худо. — Ротный покосился на меня: к чему я клоню, он пока не понял. — За водой ходим вниз, в балку, там колодец уцелел. Ходим ночью, по двое, с котелками да флягами: больше двоих пускать нельзя, тропу ихние стрелки пасут. Бочек у меня три штуки, в них запас и держим.

— Одну бочку отдадите?

— Бо-очку? — Ротный помолчал. — Бочка, товарищ Сотников, здесь дороже иного оружия.

— А та, что течёт? Я видел в хозяйстве дырявую.

Такая у них и вправду была, пробитая пулями, с деревянными чопиками в дырах, и чопики эти подтекали, сколько её ими ни подбивали, так что вода уходила по капле круглые сутки.

— Одна течёт, зараза, — согласился Баландин. — А тебе она на что?

— На военную хитрость нужна, — сказал я. — Саму бочку не верну, не ждите, но размен в нашу пользу будет.

* * *

Утром по указке ротного железную бочку опорожнили, выбили чопики и отдали нам.

Мы с Гришкой набили её железным хламом, которого на кургане лежало в достатке: насыпали стреляных гильз да куски искореженного металла. Горловину замотали куском брезента от полуторки, чтобы добро не высыпалось раньше времени.

— Ничего себе, погремушечка, — присвистнул Демидов.

И он был прав. Качнёшь такую бочку, и грохот такой, будто обстрел начался.

Потом мы выбрали место. Скат от гребня к немецким воронкам шёл относительно ровный, без крупных обломков, и разгона бочке хватало с избытком. Мы с Гришкой и Алиёй растянулись цепочкой по брустверу, шагах в двадцати друг от друга, и разобрали сектора. Когда чуть стемнело до серых сумерек, мы были готовы, сами на позициях и помощники на местах.

И вот я дал отмашку, а двое бойцов перевалили бочку через бруствер и с ускорением толкнули под уклон.

И она пошла.

Погремушка наша набрала ход, запрыгала на кочках, и содержимое молотило в её железные бока так, что в промежутках между дальними разрывами грохот этот было слышно, наверное, по всему склону. Бочка гудела и бухала на каждой выбоине, и катилось всё это добро прямиком на немецкие позиции.

И немцы не выдержали.

Над бруствером осторожно поднялась одна каска: любопытный по плечи высунулся в серые сумерки. Чуть в стороне показалась вторая. Потом сразу три. Из хода сообщения выглянул кто-то в фуражке и вскинул бинокль: захотел разглядеть, что за гром такой небесный катится на его позиции.

Я взял в перекрестие фуражку.

Бах!

И тут же справа и слева ударили винтовки моих учеников. Мы били быстро, по всему, что торчало над бруствером, и в первые секунды немцы даже не понимали, откуда бьют: бочка гремела, глядели они на неё, а высунувшиеся валились один за другим. Тот, что с биноклем, так и остался лежать на бруствере.

Опомнились они не сразу. Сначала заорали и попрятались, а потом по бочке ударил немецкий пулемёт: бил он длинными очередями, пока не изрешетил её, родимую, всю. Бочка докатилась до проволочного заграждения, ткнулась в него и остановилась, а начинка её высыпалась, будто кровь вытекла.

Бочке, конечно, хана настала, в решето всю. Но и польза вышла изрядная. Пулеметчика и его второго номера мы тоже сняли. Не просто так полегла боевая бочка Баландина.

— Это же надо, — сипел ротный у перископа. — Это же надо было удумать. Десятерых сняли — и пулемет, я сам считал! Жалко бочку, конечно… Геройская бочка.

* * *

Трюк этот мы за следующие дни повторили ещё не раз.

Хитрость тут была такая: уходить каждый раз подальше, на новые участки, куда молва о боевой бочке ещё не докатилась. Дважды на одном месте немцев не проведёшь, а вот на свежем участке первые секунды всё равно были наши: каски над брустверами поднимались исправно, и мы столь же исправно по ним работали. Места я подбирал придирчиво, потому что годился далеко не всякий участок: по развалинам бочку не покатишь, она в первый же обломок уткнётся, и никакого тогда эффекта не получишь. Но и на один ландшафт мы не надеялись. Выручали и скаты балок, и железнодорожные