Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

За два дня такой работы наша тройка, по всем прикидкам, добавила к общему счёту около полусотни живой силы. Гришка ходил и пересчитывал вслух. Алия на его подсчёты только пожимала плечами: попадание видела — хорошо, а не видела — записывать себе не станет. Я смотрел на них и видел главное: мы сработались. Курсанты мои теперь стрелки умелые, быстро выросли-оперились.

К вечеру третьего дня курган с его балками остался позади, и дорожка среди развалин вывела нас к знакомым местам.

— Давно я дома не был, — сказал я, оглядывая тёмные развалины впереди.

— Дом-то у тебя где? — не понял Гришка. — Далеко ж отсюда.

— Я про другой дом. Который здесь, на войне.

— А-а. — Гришка сообразил и понимающе закивал. — Это про который все говорят? Про дом Потапова слыхал я, как же.

— Вот и заглянете в гости. Там наши… Там мои…

До темноты мы отсиделись у последнего нашего перекладного пункта, дальше начиналась ничейная земля. Когда совсем стемнело, я повёл своих курсантов знакомым маршрутом. Дважды останавливал группу и подолгу вслушивался в ночь. Только убедившись, что нет ни хвоста, ни впереди какой засады, я свернул к оврагу.

— Дальше за мной, след в след, — вполголоса предупредил я. — И про этот ход никому.

У неприметного лаза я отвалил маскировку и первым нырнул в трубу. За мной, шурша в темноте, полезли Гришка с Алиёй.

Знакомая труба вела к дому Потапова.

* * *

Лангенау сидел в кресле и слушал рассказ очевидца, сжав пальцы до хруста. Солдат стоял перед ним по стойке смирно.

— И что было дальше? — спросил полковник. А потом, будто опомнившись, резким жестом указал на стул.

Такие уступки ему не нравились, однако он знал — нет лучшего способа расположить к более откровенной беседе. Лицо собеседника и вправду стало не таким жёстким и напряжённым, когда он пристроился на краешке стула.

— Русский снайпер видит в темноте, господин оберст. Ночью он перебил стрелков из группы господина оберст-лейтенанта: кого убил, кого ранил. А ведь темнота стояла такая, что я своей руки не различал.

— Ну уж прямо и видит. — Лангенау приподнял бровь.

— Не знаю, господин оберст. Но мне так показалось. А когда подоспел взвод под командованием пехотного лейтенанта, они попытались блокировать снайпера. Тоже понадеялись на темноту. Только солнце уже вставало, начинался рассвет, и Призрак перебил весь взвод. Весь. Никто не выжил.

— Что ж. У страха глаза велики. Вы преувеличиваете: насколько мне известно, половина солдат уцелела.

— Возможно, господин оберст. Но я был там, и мне показалось, что погибли все.

— Что ещё вы можете сказать про этого… Призрака? — Последнее слово полковник проговорил сквозь зубы.

— Что мне крупно повезло остаться в живых. И ещё я понял одно: он практически неуязвим. Я, честно говоря, уже сомневаюсь, человек ли он вообще.

— Довольно! — Кулак Лангенау стукнул по столу. — Всё, что вы здесь наговорили, не должен знать никто. Ясно?

— Но почему, господин оберст?

— Потому что всё это слухи! А такие разговоры подрывают боевой дух солдат.

— Но это не слухи. Я там был.

Он вытянул шею и, хотя всё ещё сидел, будто бы стал от этого весь длиннее.

— Молчать! Вам ясен приказ… как вас… Фогель?

— Да, господин оберст. — Рудольф встал и вытянулся. — Я всё понял. Про Призрака я не скажу ни слова. И спасибо, что взяли меня обратно в комендантскую группу. Не хотел бы я снова оказаться там, где работает Призрак.

— Идите. — Лангенау небрежно махнул на дверь.

Рудольф развернулся, чтобы идти, и тут полковник проговорил ему в спину:

— Хотя постойте.

Рудольф остановился не сразу. Обернулся он спокойно, но внутри все сжалось.

— Командир снайперской группы оберст-лейтенант Рейнгардт. — Лангенау смотрел на него, чуть склонив голову. — Почему он выбрал в группу именно вас, вы знаете?

— Не знаю, — слукавил Рудольф. — Пока мы не закончили войну, я выполняю приказы, господин оберст, и не задаю вопросов.

— И вы не знаете, что у него имелись к вам определённые претензии?

— Какие же претензии? — Рудольф раскрыл честные глаза. — Я помогал группе. Служил верой и правдой: таскал их амуницию, готовил еду, обустраивал позиции. Вы можете спросить у любого из них… — Он осёкся. — Хотя нет. Спросить теперь не у кого. Они же все погибли.

— Все?

— Кроме Ростовцева. А последним погиб Мозер. Хайнц Мозер, мой одноклассник. — Рудольф опустил глаза. — В подвале был старый лаз, его завалило. Основной выход простреливался, и Мозер от страха полез разбирать тот завал. Кладка осела, и голову ему размозжило плитой.

— Да, это я знаю, — кивнул Лангенау. — Патруль доложил. А Ростовцева теперь тоже не спросишь: его задержала полевая жандармерия, дознание ведёт тайная полевая полиция, а дальше решит военный суд. Ваш сослуживец, как выяснилось, позволял себе высказывания…

— Высказывания? — переспросил тот, словно то ли не расслышал, а то ли хотел бы понять что-то, что в голове не укладывалось.

— Это, собственно говоря, дело не вашего ума, Фогель. Скажем так: слова, которыми полиция заинтересовалась всерьёз.

— Вот как. — Рудольф покачал головой. — А ведь воевал храбро. Выходит, и правда спросить больше не у кого. Все остальные погибли героями.

— Не все.

Лангенау сузил глаза, уставился на Рудольфа в упор и тихо добавил:

— Рейнгардт жив.

— Что⁈ — воскликнул Рудольф. — Как?..

— Вы разве не рады?

Лангенау не сводил с него глаз. Рудольф сразу ответил.

— Напротив, господин оберст. Я поражён и удивлён. Это доблестный и опытный воин, такие должны жить ради нашей победы. Но как же, вы говорите, он выжил? Я ведь своими глазами видел, что у него пулевое ранение в голову… И разве это…

Фогель даже прижал ладонь к груди, так был взволнован.

— Голова круглая, Фогель. — Полковник горько усмехнулся. — Пуля вошла через правую глазницу, разрушила глаз и вышла у виска, а мозга не задела. Патруль, что прибыл к месту гибели группы, тоже в темноте сперва принял его за мёртвого: он лежал без сознания и едва