Чужое лицо 2 - Владимир Георгиевич Босин

Встретились мы в ЦУМе, просто сели на свободную лавку.

— Рассказывай, что произошло?

— А Вы не знаете?

Полипов нахмурился, — если бы знал, не спрашивал бы.

— Странно. Никитскому Вы сказали, что я жив и здоров. И скоро появлюсь.

— Мне сообщили, что с тобой всё в порядке.

— Кто сообщил?

— Алексей, давай не будем играть в эти игры…

— А я как раз хочу поиграть, — спокойно ответил я. — Потому что трое с половиной суток эти люди играли со мной. Теперь моя очередь хотя бы понять правила игры.

Полипов внимательно посмотрел на меня.

— Что они спрашивали?

— В основном о Вас. Где мы познакомились, сколько раз встречались и почему Вы вообще мною заинтересовались.

— И что ты ответил?

— Ну, что познакомились, когда Вы занимались вопросами культуры, работая в обкоме. Что Вам понравились мои работы и вы даже парочку купили.

— Поверили?

— Не думаю. Пришлось рассказать им про Олю.

— Что именно?

— Ну что мы влюбились, и строили планы. И тут вмешались Вы и смогли уговорить меня оставить дочь в покое. Взамен пообещали мне помощь в продвижении. Ну и я как типичный обыватель испугался монаршего гнева и оказался довольно смышлёным. По-крайней мере сразу после этого ко мне потеряли всяческий интерес.

— Понятно, — Николай Захарович задумался. Однозначно ему не понравилось, что я вмешал его дочь. Но что сделано, то сделано…

— Значить о больнице и поездках в Уваровку не спрашивали?

— Нет.

Он заметно расслабился.

— Тогда успокойся. Это не то, чего ты боишься.

— Да, а чего мне бояться?

— Что Комитет заинтересуется именно тобой и твоими сверхспособностями. Но тогда бы говорили иначе и другие люди.

— Тогда что это было?

Полипов замолчал, ожидая, пока мимо пройдёт пожилая парочка:

— Любая власть, Алексей, только со стороны кажется единой. Особенно сейчас, когда Леонид Ильич болен. Все это видят и все понимают, что рано или поздно возникнет вопрос: что дальше…

— Группировки?

— Назовём это кругами влияния. Так будет точнее. Одни люди связаны между собой десятилетиями, другие стремятся выдвинуть своих, третьи стараются не дать усилиться первым и вторым. И у каждой есть связи в силовых министерствах. Армии, Комитете и МВД.

— А Вы к какому кругу относитесь?

Полипов усмехнулся, — к тому, за кем сейчас особенно внимательно смотрят.

— Значит вы смогли усилиться…

— Да, благодаря одному молодому человеку нам удалось получить определённое преимущество. И несколько важных решений принято в нашу пользу. У нас имеется непосредственный выход на генерального секретаря. Вот почему на тебя и обратили внимание.

— Значит меня можно схватить на улице и держать в камере без объяснения причин?

Полипов поморщился:

— Можно было обойтись без этого. Но кому-то захотелось тебя потрясти. Вдруг там окажется любовница, деньги, спекуляции, иностранцы, и прочая запрещённая хрень…Неважно, им нужен был крючок на меня.

— Нашли?

— Судя по всему нет.

— И что мне теперь ходить и озираться, вздрагивать от каждого шороха?

— Нет, я могу довести до тебя один момент. После звонка Никитского я выяснил, где ты находишься и откуда пошла инициатива. Затем состоялся один разговор. Уже не со мной.

— А с кем?

— Тебе этого знать не нужно. Важно другое: тем, кто проявил к тебе любопытство, дали понять, что они полезли не туда.

Теперь моя очередь сверлить его взглядом.

— Насколько ясно дали понять?

— Достаточно. Тебя не будут вмешивать в чужие дела. Просто живи и не подставляйся. Ты меня понимаешь? Теперь все знают, что ты просто моя креатура и талантливый молодой художник. Ты никому уже не интересен. Но встречаться мы пока не будем. Если буду нужен, сообщи через Никитского. Всё, Лёша, давай. И с выставкой не облажайся. Ходят слухи, что ты заслуживаешь персональной выставки и даже выдвижения в Союз художников республики. Так что всё в твоих силах.

Он ушёл, а у меня осталось гадкое ощущение, что мною попользовались и выкинули как старую половую тряпку. А напоследок кинули обглоданную кость.

Впервые в жизни Новый год я встречала в таком формате.

Декабрьская выставка прошла лучше, чем я мог надеяться и моя новая картина получила хорошую критику. Отношения с Леной за последнее время окончательно перестали быть просто дружбой. И я могу только догадываться, как моей девочке удалось убедить домашних пригласить незнакомого им парня встречать вместе праздник. Подозреваю, это было весьма непросто.

К Щербаковым я явился без пяти минут восемь, с бутылкой советского шампанского и коробкой хороших конфет.

Лена открыла дверь сама. На неё простое тёмное платье, волосы уложены чуть иначе и первое, что она сделала — быстро оглянулась в глубину квартиры и клюнула меня в губы.

— Проходи. И не бойся.

— А мне следует бояться?

— Ещё как.

Квартира оказалась большой, четырёхкомнатной в старом московском доме — с высокими потолками, широкими коридорами, тяжёлыми дверями и покрытием из паркета. В квартире чувствовалась история, в ней прожили не одно десятилетие. Книжные шкафы под потолок, ноты на рояле, старые фотографии в рамках, несколько картин на стенах — причём сразу видно, что висят они не для украшения.

Родители Лены меня не собой удивили. Где-то так я их и представлял.

Леонид Семёнович, профессор консерватории, оказался невысоким, полноватым и немного сутулым мужчиной с мягкими, удивительно живыми глазами. Было в его лице что-то такое, отчего мне подумалось о еврейских корнях. Хотя спрашивать я, разумеется, не собирался. Он пожал мне руку, внимательно посмотрел в лицо и сказал:

— Ну вот. Наконец-то я увидел человека, из-за которого моя дочь в последнее время так часто отсутствует дома.

— Папа!

— А что я такого сказал?

Мать была совсем другая — высокая и статная, удивительно элегантная. Даже сейчас, когда ей наверняка было уже за пятьдесят, она двигалась с особой лёгкостью. Сразу становится понятно, в кого пошла Лена статью и фигурой.

Но больше всех меня удивила бабушка. Я почему-то представлял себе маленькую сухонькую старушку. А вместо неё вышла высокая плотного телосложения женщина с седыми волосами, собранными на затылке, крупными руками и жестковатым выражением лица.

— Значит это и есть Алексей Соколов?

Оригинально, она не стала ждать представления, взяла меня за подбородок, повернула лицо к свету и несколько секунд бесцеремонно рассматривала.

— Бабушка! — возмутилась Лена.

— Не мешай. Я смотрю глазом художника.

— И как? — спросил я.

Пожилая женщина отпустила мой подбородок.

— Нос годится. Глаза тоже. Остальное посмотрим.

И сама засмеялась. Оказывается, она наша коллега, многолетняя член Союза художников СССР. Знала всех мало-мальски известных представителей московской художественной среды и даже видела мои работы на декабрьской выставке. Странно, что Лена об этом не говорила.

До застолья всё