Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

каждый раз я видел в его глазах одно и то же: страх. Не тот страх, что бывает перед дракой или перед наказанием. Другой — глубокий, застарелый, въевшийся в самую душу. Страх человека, которого слишком часто обманывали. Которого предавали те, кто должен был защищать. Который уже не верил никому — и потому хватался за меня, того, кто раз проявил к нему верность, как утопающий за соломинку.

Я знал, что стоит за этим вопросом. Знал, что мальчику пришлось пережить. Видел, как Шуйские обращались с ним — как с помехой, которую терпят до поры. Как его опекуны делили власть, а его самого держали в стороне, в Коломенском, подальше от дел и от людей. Как у него на глазах убивали, ссылали, унижали тех, кто был ему близок. Он видел слишком много предательств для своих лет. И потому спрашивал — снова и снова, — проверяя, не изменилось ли что, не поступлю ли я как другие.

— Всегда, — ответил я. — И никогда.

Тит нахмурился, не поняв.

— Всегда буду рядом, — пояснил я. — И никогда не предам. Запомни это. А теперь — спать. Утром будет день, и в нём будет много дела. Негоже государю вставать с тёмными мыслями.

Тит медленно кивнул, откинулся на подушку. Юрий, лежавший всё это время тихо, будто спал, повернулся на бок и тоже закрыл глаза — но я видел, что он не спит, а слушает, и что слова мои остались и в его памяти тоже.

«Всегда и никогда». Я сказал это легко, а на душе было тяжело. Потому что я знал, обещать легко. Выполнить — трудно. И ещё одно, чего не сказал Титу. Я сам не знал, сколько мне отпущено быть рядом с ним. Не знал, что будет завтра, через месяц, через год. Но пока я был здесь — я буду исполнять сказанное. Это я мог обещать твёрдо.

Я лёг поудобнее, думая о своём. О землях, о пятистах рублях, которых у меня не было. Мысли путались, и я провалился в сон.

На следующий день пожаловал Пронин. Они со Щербатовым долго о чем-то беседовали. Складывалось впечатление, что Фёдор Иванович искренне уважал Василия Михайловича — брата матери — и искал у него совета, как сейчас.

Меня позвали в комнату Щербатова.

— Здрав будь, Искандер. По старому обращаюсь, так привычнее.

Я пожал плечами.

— И вам здравия, Фёдор Иванович.

— Как владения? Доволен?

— Благодарю, всем доволен.

— Чем займешься? Василий Михайлович говорит, земли бросовые. Ростить там ничего не получается.

Пронин смотрел на меня с интересом, явно ожидая ответа. А ведь это шанс. Момент, когда можно не просто просить денег в долг, а увлечь их делом.

— Задумал я дело прибыльное. Но нужны деньги. И немалые. Сразу скажу: дело трудное, на первых порах затратное. Зато потом прибыль будет хорошая. Очень хорошая.

В глазах собеседников вспыхнул живой интерес.

— Дело я и сам могу справить. — Продолжил я. — Деньги найду, работников, но из уважения к вам, к тем, кто спас меня от смерти и принял по-доброму, предлагаю вам участие. Каждому, кто войдёт в дело, — десятая доля. Участие — сто пятьдесят рублей.

— Ого… — невольно вырвалось у Щербатова. — Дело твоё уж больно дорогое.

— Так и прибыль большая будет, — спокойно и уверенно ответил я.

— И что за дело такое? — поинтересовался Пронин. — Кто ж станет вкладывать такие деньги, не зная сути?

— Вопрос интересный, Фёдор Иванович. Никому другому не скажу, а вам доверюсь.

Я сделал загадочное лицо и намеренно тянул паузу, подогревая интерес.

— Стекольное дело. Зерцало.

Повисло молчание. На лицах собеседников разом отразились удивление, неверие и растерянность — они явно не знали, как реагировать на моё признание.

Первым опомнился Пронин. Севшим голосом он спросил:

— Ты правда сможешь изготовить зерцало?

— Я знаю, как его изготовить, и смогу сделать. Ну так как, господа, вы в деле? Сразу учтите: никого просить и уговаривать не стану. Предложил вам из благодарности. Ну и доля государя, само собой, тоже обязательная. Надеюсь, он будет участвовать? — я выразительно посмотрел на Щербатова.

Будущие инвесторы молчали, разрываясь между страхом потерять деньги и желанием гарантированно заработать по-крупному.

— Я могу позвать в дело Федора Алексеевича? — наконец спросил Щербатов.

— Он надёжный, Василий Михайлович?

— Я за него поручусь. — заверил меня Щербатов.

— Хорошо, но более никого. Мест больше нет.

— А кто ещё в деле? — спросил Пронин.

— Пока не могу сказать Фёдор Иванович, — туманно ответил я и встал заканчивая разговор. Деньги нужно внести к началу следующей недели.

Мои инвесторы кивнули.

Появился Трофим с артельным плотником Куриным.

— Вот, Александр Иванович, Фёдор Абрамович. Мастер — каких поискать.

Глазами он выразительно дал понять: все наши разговоры о найме работников учтены.

— Трофим хвалил вас и уговорил меня отказаться от других работников. — Неуверенно произнёс я.

— Так не сомневайтесь, господин. Верно вам говорю: за работу отвечаю. Всё сделаем, как скажете. Только хорошо бы знать, что делать надоть?

— Ну, пошли, Фёдор Абрамович, будем разбираться.

Мы часа два сидели в людской, и я нарисовал план будущего строительства. Убедившись, что Фёдор вник в суть того, что от него требовалось, я кивнул.

— Понял, Александр Иванович. Согласен: брёвна готовить надобно, остальное по весне — ямы под основу да камень набрать.

Задумчиво перечислял Фёдор.

— Токмо, Александр Иванович, часть денег надобно уже сейчас оплатить. Мы начнём заготовку бревна и свозить туда, где вы сказывали.

— Сколько?

— Большой дом и три поменьше — это по первости — десять рублей. Далее видно будет.

Я достал кошель и отсчитал монеты. Кошель был весьма увесистый. Деньги хранились у Щербатова. Гаврила передал мне семь увесистых кошелей по десять рублей. Да уж, денежная система весьма тяжёлая. Надо подумать о реформе и вводить золотые и серебряные рубли. Помимо уже официальных денег, введённых после реформы Елены Глинской, в ходу оставались деньги разных городов и князей. Путаница была сильной. Сто пятьдесят рублей, затребованных мною у инвесторов, были приличны как номинально, так и количественно.

Довольный артельный покинул поместье. Работа на весь год и под боком.

— Александр Иванович, тут такое дело: к печнику надобно идти, говорить с ним. Я ж сказывал вам — печник он