Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

Тит фыркнул, Юрий слабо улыбнулся. Щербатов хмыкнул в усы и отошёл к крыльцу, откуда продолжал наблюдать — молча, внимательно, как наблюдал за всем, что происходило в Коломенском. И в этом молчаливом наблюдении было больше смысла, чем в иных долгих речах.

Жизнь моя постепенно налаживалась. Я определился по жизни: московский государев дворянин. Звание не особо высокое, но и не совсем внизу чиновничьей лестницы — где-то ниже середины, на той ступени, с которой уже видно и вверх, и вниз, и понимаешь цену обеим сторонам. Получил во владение земли. Для многих это чемодан без ручки: таскать неудобно, а выбросить жалко — хозяйство требовало рук, вложений и глаз, а доходов с него было — ничего. Только не для меня. Я слишком хорошо знал, что земля — это не обуза, а основа. Основа силы, основа независимости, основа будущего. Но чтобы она заработала, нужны были деньги. А денег не было. В наличии — неполных девяносто рублей вместо пятисот потребных. Нужны инвесторы, и срочно.

Эта мысль не оставляла меня весь день. Я перебирал в голове имена, считал, прикидывал, откладывал и снова возвращался. Пятисот рублей мне никто не даст просто так. Значит, нужно предложить то, что заставит дать. Не просьбу, а дело. Но об этом — завтра, со свежей головой.

Вечером перед сном, как обычно, мы сидели в спальне братьев. Свеча горела ровно, тени ходили по стенам, за окном темнело. Тит, разморённый после ужина и дневной тренировки, всё вертелся, не мог улечься, и наконец, глядя на меня, спросил:

— Искандер, скажи мне, почему у меня не получается хорошо выполнить приём?

Я сбросил дрёму и посмотрел на него. Вопрос был не праздный. Тит спрашивал не ради развлечения и не из желания поспорить — он спрашивал потому, что действительно хотел понять. А это уже полдела.

— Скажи, Тит, честно, — ответил я, помолчав. — Когда ты в поединке бьёшься, то представляешь, что убиваешь того, кто тебя обидел по жизни твоей?

Тит нахмурился. Долго молчал, глядя в сторону, будто взвешивал: сказать правду или отмолчаться. Потом, после долгой паузы, признался:

— Да.

Я кивнул. Так и думал.

— В этом твоя ошибка. Врагов надо убивать, но умеючи и обдумав. Не в сердцах, не в ярости, не в обиде. Иначе ты бьёшь не туда, куда надо, и не тогда, когда надо. Обида — плохой советчик в бою. Она застит взор и делает руку тяжёлой.

Тит поднял на меня глаза — в них было и непонимание, и упрямство, и что-то ещё, похожее на обиду. Он не привык, чтобы ему говорили такое. Но я не собирался щадить его самолюбие. Слишком многое стояло на кону.

— Ты станешь государем, — продолжил я, — и можешь приказать казнить всех, кого пожелаешь. Власть тебе это позволит. Но разумно ли это будет? Ты будешь править большой страной. От того, как ты будешь делать это, зависят жизни многих. Не одна обида — много тысяч.

Я выдержал паузу, давая ему осмыслить сказанное.

— Сейчас ты не венчанный правитель, — сказал я тише. — Вместо тебя правит выборная дума. И правит не очень хорошо. Ты это сам видишь, не хуже меня. Так вот, тебе уже сейчас нужно хорошенько присматриваться к тем, кто тебя окружает. Всегда думать: кто чего стоит. Подбирать людей из тех, кто действительно радеет о государстве твоём, а не тех, кто думает только о своей мошне. Это — первая наука государя. Без неё и сабля не поможет.

Тит слушал, подперев голову рукой. Юрий, лежавший на своей постели, тоже притих и слушал — как всегда, молча, внимательно.

— А как я узнаю, кто на что способен? — спросил Тит.

— Вот для этого нужны толковые и верные слуги. Люди, которые видят и слышат, а тебе доносят правду, а не то, что тебе приятно услышать. Но и сам ты не должен торопиться. Не думай плохо о ком-то сразу — ни по первому взгляду, ни по наущению чьему-то. Хорошенько присмотрись, послушай тех, кто ведает о нём, и только тогда выноси решение. Ошибиться легко. Исправить ошибку — куда труднее.

— Это как, Искандер? — не понял Тит.

— Вот пример простой. Поставь Щербатова кузнецом работать. Много он наработает неумеючи?

Тит улыбнулся — представил себе грузного, степенного Щербатова у наковальни и не удержался.

— Или мамушку твою полком командовать в сражении? Много она навоюет?

Тит засмеялся. Юрий тоже фыркнул в подушку.

— Потому на каждом месте должен сидеть человек знающий дело, — закончил я. — Соответствовать ему. Кузнец — у наковальни. Воевода — в полку. Дьяк — в приказе. А государь — над всеми, и его дело — видеть, кто на что годен, и ставить каждого туда, где он принесёт больше пользы. Тогда и страна будет стоять крепко. А иначе — всё развалится, как телега без оси.

Я помолчал, потом добавил:

— И ещё. Ты бьёшься, чтобы выместить обиду. А надо биться, чтобы победить. Это разные вещи. Обида — она твоя. А победа — она для дела. Не путай.

Тит долго молчал. Потом кивнул — не как обычно, торопливо, а медленно, обдуманно.

— Я понял, Искандер, — сказал он тихо. — Кажется, понял.

— Вот и хорошо. Понял — значит, сделаешь как надо. А теперь спать.

Я уже натянул одеяло, когда Тит неожиданно спросил — тихо, но так, что я замер:

— Искандер, а ты откуда столько знаешь, как управлять?

Я растерялся. Вопрос застал меня врасплох — я не ждал его. В голове мелькнуло многое: и то, чему учили меня, и то, чего я сам нахватался по жизни, и то, о чём мне говорить не следовало. Я помолчал, собираясь с мыслями, и ответил как можно проще:

— Потому что учили этому. Учили — да только не успели до конца обучить. Многое пришлось добирать самому. Книгами, разговорами, ошибками. Ошибки, Тит, — лучший учитель, только дорогой слишком. Дай Бог тебе учиться на чужих.

Тит помолчал, переваривая. Потом сел на кровати и спросил то, что, видно, мучило его.

— А ты всегда будешь рядом? И не предашь меня?

Я посмотрел на него. На мальчишку, который сидел на постели, поджав ноги, с серьёзным не по годам лицом. Он не первый раз спрашивал меня об этом. И