Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

— Ну, пошли, ежели вредный такой.

Мы не пошли — поехали. Я на Орлике, а Трофим на санях.

Дом Ерофея Пакина стоял почти на краю села. Трофим довёл меня до низкой калитки, и мы вошли во двор. Двор был небогатый, но крепкий: поленница под навесом, аккуратно сложенная, банька, сарай с инструментом. У крыльца, рядом с конурой, лежал лохматый пёс. Он лениво поднял голову, но брехать не стал — признал Трофима.

— Ерофей Федотыч! — крикнул Трофим, стукнув в дверь. — Гость к тебе!

Дверь отворилась. На пороге стоял сухонький старик в холщовой рубахе и накинутом тулупе, с седой бородой и цепкими, молодыми глазами. Он оглядел меня с головы до ног, не спеша кланяться.

— Слыхал я, барин, что ты печь какую-то необычную задумал, — сказал он вместо приветствия. — Трофим баял — для жару особого. Токмо я на своём веку всякие печи клал. И с лежанкой, и с подтопком, и с дымооборотом. Никто ни разу не жаловался. Что ж ты такого удумал, чего я не знаю?

В голосе старика звучала не то чтобы неприязнь — скорее уязвлённая профессиональная гордость. Молодой барин, чужак, а туда же — учить его, печника с сорокалетним стажем.

— Может, в дом пригласишь, Ерофей Федотыч? — не стал спорить я. — Есть о чём поговорить.

Старик помедлил, но отступил в сторону, пропуская.

Внутри горницы пахло сушёными травами и свежим хлебом. Изба простая, но видно было — хозяева в ней всё делали своими руками: и стол, и лавки, и полки вдоль стен. У печи, огромной, белой, сидел мужчина лет сорока — рослый, плечистый, с открытым лицом и мягким взглядом.

— Серафим, сын мой, — кивнул на него Ерофей. — Тоже печник. Всё перенял, что мог.

Серафим поздоровался, поклонившись. Вид у него был спокойный, неторопливый.

Из комнаты вышла красивая девушка и, поймав взгляд деда, молча убрала всё со стола.

— Внучка моя, Клавдия, — представил её старик.

Я развернул на столе рисунок. Старый мастер наклонился, упершись руками в столешницу. Серафим встал рядом, заглядывая через плечо отца.

— Вот, — я провёл пальцем по линиям. — Печь для высокого жара. Жар нужен небывалый, чтобы железо спокойно плавилось. Обычная тут не годится: нужны особые каналы для воздуха, особая кладка из огнеупорного кирпича, особые заслонки.

Ерофей слушал молча, насупившись. Потом взял рисунок, повертел его так и эдак, поднёс к свету из окошка. Долго молчал.

— Это как же? — он ткнул пальцем в рисунок. — Ежели тут воздух пустить, то жар уйдёт не туды. Тут надобно колено иначе развернуть.

— Верно, — согласился я. — Затем и пришёл. Я знаю, что нужно получить, а как это сделать — дело ваше.

Слова «дело ваше» подействовали. Ерофей поднял на меня глаза — в них впервые мелькнуло что-то, кроме настороженности.

— Дело наше, говоришь? — он пожевал губами. — А ежели кирпич не тот? Ежели глина не выдюжит, трещину даст?

— Тогда ищите тот, что выдюжит.

Серафим, до того молчавший, вдруг подал голос:

— Батя, а ведь это ежели по-нашему сделать, да вот тут поддувало переставить — оно ведь жарче выйдет, чем в кузнечном горне.

— Цыц, — оборвал его Ерофей, но без злобы. Было видно, что сам он уже загорелся.

Он снова склонился над рисунком, несколько раз переспрашивал. Долго молчал, водил пальцем по линиям, что-то шептал себе под нос. Потом выпрямился и посмотрел на меня уже иначе — не как на барина-выскочку, а как на заказчика, с которым можно иметь дело.

— Токмо я так скажу, Ляксандра Иваныч. Печь эта — не простая. Кладки тут на месяц, а то и больше. И огнеупорный кирпич надобно заказывать отдельно. И глину особую. И пробовать придётся не раз, покуда жар нужный не получим.

— Я это понимаю. Сколько?

Ерофей переглянулся с сыном. Серафим чуть кивнул.

— За работу — двенадцать рублей. Материал отдельно. Ежели что не так пойдёт — переделывать станем за свой счёт, покуда не получится. Но и ты, барин, не торопи. Дело это неспешное.

— По рукам, — я протянул ему руку.

Ерофей посмотрел на мою ладонь, потом на меня — и вдруг улыбнулся в бороду.

Он крепко пожал мне руку. Серафим улыбнулся открыто и просто.

— Сам удумал, Ляксандра Иваныч? Али подсказал кто? — спросил Ерофей.

— Сам, — ответил я.

— Видно, разбираешься… — уважительно произнёс старый мастер.

— Мне нужны прочные тигли, что плавку выдержат. Подскажи, Ерофей Федотыч, кто изготовить сможет.

Старик задумался, почёсывая бороду.

— Думаю, Кирьян смогёт. Тама глина особая нужна. Ты поговори с ним, Ляксандра Иваныч. Он поболее о горшках ведает. Глядишь, подскажет что путное.

— А ты, Ерофей Федотыч, на две печи готовься. Вторую поменьше сделать надо, — добавил я заказ.

— Сделаем. Ты только плати, Ляксандра Иваныч. — Усмехнулся старый печник.

Пока я беседовал с мастерами, Троша упроно смотрел на вход в соседнюю комнату. Из неё иногда выходила с виду равнодушная Клавдия, но было видно, как она исподтишка бросает взгляды не на Трошу, а на меня.

Когда всё оговорили, мы с Трофимом попрощались с хозяевами и вышли со двора. Троша не выдержал — обернувшись ко мне, он сказал:

— Александр Иванович, ежели насчёт Клавдии удумали что-то плохое, то… И дед, и отец строгие — как бы беды не вышло.

Трофим смутился. Было понятно, что дело не в родителях, а в нём самом.

— Вот ты о чём… Не о том печалишься, Трофим Кузьмич. Нет у меня никаких мыслей про Клавдию. Ни хороших, ни плохих. О деле думай. Но не забывай: не все такие понятливые, как я.

— Понял, Александр Иванович, — облегчённо выдохнул Трофим.

На вечерней тренировке Тит был задумчив и сосредоточен. После ужина мы сидели в спальне братьев и решали задачки по арифметике. Юра откровенно клевал носом.

— Юра, ложись спать, — распорядился я.

Братья одевались и раздевались сами — на этом настоял я. Лишь при облачении в парадные одежды Титу помогали. Юра шмыгнул под одеяло и почти сразу уснул.

Я сидел и обдумывал устройство нового арбалета, стараясь максимально упростить его, не теряя при этом в качестве.