Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

А если так — то нужен ли Иоасафу этот союз? Или он сам, митрополит, окажется лишь одним из тех, кого используют в чужой игре?

Он долго сидел в тишине кельи, глядя на огонь лампады перед образами. Свеча оплывала. За окном темнело. Где-то внизу, за стенами Новинского монастыря, шумела Москва — равнодушная, большая, не знающая, что решается её судьба в тишине монашеских келий и в палатах Коломенского.

Иоасаф перекрестился и твёрдо решил встретиться с Искандером. Понять, кто он. И решить, можно ли на него опереться — или же от него нужно держаться подальше, пока не поздно.

Но сначала — благословение. Всякое дело начинается с молитвы. А уж потом — разговор. Разговор, от которого, возможно, зависит многое.

— Тит, чего ты машешь, как неразумный? Сколько раз тебе сказано: бить и двигаться надо со смыслом. Внимательно следить за противником. А ты прёшь, как бык.

Выговаривал я Титу, который растирал правую руку после моего показательного удара. Мы тренировались с деревянными саблями, вырезанными из дуба для наших занятий. Тренировки проходили в защитном кожаном снаряжении — нагрудниках, наручах и налокотниках, которые мы надевали поверх зипунов, чтобы не калечить друг друга. И Тит, и Юрий взмокли и слегка парили: дыхание у обоих сбилось, руки дрожали от усталости, а по лицам текли струи пота.

— Нельзя свою злость допускать, — продолжил я, обходя их по кругу и постукивая своей деревянной саблей по ладони. — Она мешает и мутит разум. Кто злится — тот уже наполовину проиграл. Драться надо не сердцем, а головой. Голова должна быть холодной, а рука — твёрдой.

Тит слушал, опустив голову, и было видно, что слова мои до него доходят туго. Он был упрям, как молодой бычок, и в этом упрямстве своём видел силу. Но сила без разума — это не сила, а беда. Я это знал слишком хорошо. Знал по себе. Знал по тем проигранным поединкам, потому что вовремя не совладал с собственной яростью.

— Ты, Тит, бьёшь, как будто хочешь сломать противника одним ударом, — сказал я мягче, видя, что он надулся. — А ты не ломай, ты противника переигрывай. Удар — не главное. Главное — когда его нанести и куда. Понял?

Тит нехотя кивнул, всё ещё растирая руку.

— Понял, Искандер.

Но по глазам видел — не понял.

Юрий, стоявший поодаль, молчал, но не от страха, как бывало прежде. Он смотрел внимательно, жадно — так, как смотрят те, кто хочет научиться. Ещё недавно он шарахался от людей, старался быть незаметным, прятал глаза. Теперь же — выпрямился, держал деревянную саблю увереннее, хоть и слаб ещё был, и руки его были мягкими, непривычными к оружию. Но в нём появилось то, чего не было раньше, — интерес. Не страх, не покорность, а живой интерес к тому, что я делал и говорил. Это было заметно. И это радовало больше, чем успехи Тита.

— Юрий, — окликнул я его. — Видел, почему Тит пропустил удар?

Юрий вздрогнул, будто не ожидал, что его спросят. Он жестами показал ошибку брата. Я усмехнулся и кивнул.

— Верно. Вот так и надо смотреть — не на саблю, а на всего человека. Где открыт, где неловок, где задумался. Тогда и бить легко, и получать не придётся.

Юрий чуть улыбнулся. Тит же покосился на него с досадой: не любил, когда младший брат оказывался понятливее. Но это тоже была наука — не только для Юрия, но и для Тита. Пусть злится. Пусть учится смотреть по сторонам, а не только на собственное Я.

— Ладно, — сказал я, отступив на шаг. — Ещё раз. И без злости. Смотрим, думаем, двигаемся. Сабля — это не палка. Это продолжение руки, а рука — продолжение головы.

Тит тяжело вздохнул, поднял саблю, встал в стойку. Юрий тоже подобрался, взялся за оружие. Оба взмокшие, уставшие, с горящими ладонями и отбитыми боками. Но стояли. И это было главное — стояли, а не убегали, не жаловались, не прятались за спины взрослых.

Я отошёл на несколько шагов, встал напротив, поднял свою саблю.

— Начали. И помните: холодная голова, твёрдая рука. Всё остальное прочь из головы.

— Будет уже, Искандер. Загонял ребяток.

Озабоченная Евдокия с жалостью смотрела на братьев. Она стояла на краю площадки, пряча руки в шубейке, и в глазах её была та особая материнская жалость, от которой хочется одновременно и защитить мальчиков, и отругать их за то, что довели себя до такого состояния. Тит и Юрий и вправду выглядели измученными: потные лица, волосы слиплись, на щеках и лбах. Дышали тяжело, но стояли твёрдо, не жаловались.

— Ничего, — сказал подошедший Щербатов, и голос его прозвучал спокойно, с той неторопливой уверенностью, какая бывает у людей, много повидавших и знающих цену и труду, и слову. — Воинское умение наперёд всего в муже должно быть. Как же государь полки на ворога водить будет, неумеючи? Не с грамотою же в руках на поле выходить.

Он остановился рядом, оглядел братьев — сначала Тита, хмурого и сопящего, потом Юрия, тихого, но уже не такого затравленного, как прежде. И в глазах Щербатова мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Учи, Искандер, сколь нужно, — продолжил он, повернувшись ко мне. — Но не только саблей махать, но и головой думать. Чтобы не просто сила была, а умение. Одно без другого — либо глупость, либо слабость. А государю нужно и то и другое.

Он замолчал, и было видно, что он не просто говорит — он взвешивает каждое слово. Щербатов был из тех людей, кто редко вмешивается в чужие дела, но если уж сказал — значит, думал долго и сказал по делу.

Евдокия вздохнула, покачала головой, но возражать не стала. Она понимала, что муж прав. Понимала и то, что мальчикам — особенно Ивану — эта наука нужна не меньше, чем молитва и грамота. Может, больше. Потому что времена стояли такие, что грамота без сабли не спасала, а сабля без головы — тем более.

— Ладно, — сказала она наконец, отступая. — Ладно. Только не до полусмерти. Им ещё за стол садиться.

— До полусмерти не доведём, — ответил я, опуская саблю.