Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

— Сам лезешь в это дело, сам и ответ держи, — проворчал Ерофей.

— Так без вас, Ерофей Федотович, никак нельзя. Без вашего мудрого совета дело может сразу не сладиться, — Трофим переглянулся с Серафимом.

— Ладно, в домах печи поставим, а далее посмотреть и подумать надобно, — согласился хмурый мастер.

Митрополит Иоасаф сидел в своей большой келье Новинского Введенского монастыря — владычного монастыря, расположенного при впадении реки Пресни в Москву-реку. Обитель стояла на высоком берегу, над всем Замоскворечьем, и с самого своего основания мыслилась не только как духовный центр, но и как сторожевой форпост Москвы с запада.

Но сейчас мысли Иоасафа были далеко не о судьбе одной лишь обители.

Он находился в расколотой Москве. С 1533 года, после смерти Василия III, страна погрузилась в долгую борьбу за фактическую власть. Иван IV — тот самый младенец, которого он, Иоасаф, в 1530 году принимал из купели — теперь сидел на великокняжеском престоле, но был ещё ребёнком. Он не мог ни править, ни влиять на ход государственных дел. Иоасаф знал это лучше многих: он был среди тех, кто в декабре 1533 года стоял у постели умирающего Василия III, видел его последнюю борьбу, слышал, как тот передавал «земское строение» в руки малолетнего сына. Что мог «строить» десятилетний ребёнок?

Реальная власть принадлежала Шуйским — точнее, увязла в бесконечной вражде Шуйских и Бельских, которые поочерёдно захватывали первенство. Иоасаф сам был порождением этой борьбы и её жертвой. В 1539 году партия Шуйских низвела митрополита Даниила, и Иоасаф был «по жребию» возведён на митрополичью кафедру. Однако он не стал ставленником Шуйских — напротив, вскоре оказался на стороне их злейшего врага, князя Ивана Фёдоровича Бельского, и, используя древнее право митрополита на «печалование», право высшего духовного лица ходатайствовать перед государем за осужденного или опального, добился освобождения князя Бельского из темницы.

В этом и заключался подлинный тупик Иоасафа, сидевшего в своей келье Новинского монастыря. Он был митрополитом, высшим пастырем церкви, по сану своему стоявшим над распрями, — и всё же вынужден был выбирать между Шуйскими и Бельскими. Он выбрал Бельского, потому что тот хотя бы говорил о государственном управлении, тогда как Шуйские думали лишь о своих вотчинах и своей власти. Но он понимал и другое: кем бы ни заканчивалась очередная распря, раздавленной в ней оказывалась само Великое княжество Московское.

Слабость Московского княжества обнажилась до предела.

Восточная Казань почуяла кровь. Войска Сафа-Гирея приходили почти каждый год. Зима 1536–1537 годов была особенно страшной: казанцы осадили Муром, сожгли посад, разорили Костромскую и Галичскую земли. Многие волости и сёла были разграблены, пленных взято без числа, Галичская земля обращена в пустыню. А на следующую зиму войска Сафа-Гирея дошли до Вологды, жгли и грабили всё на своём пути. Святые обители были разорены и преданы огню. Иоасаф, читая донесения из северных епархий, не мог не чувствовать глубокой боли и горечи. И это не говоря о том, что набеги совершались при поддержке, а то и по прямому наущению крымского хана. Сахиб-Гирей открыто писал в Москву, что «Казанская земля — мой юрт», требуя не трогать Казань.

Западный сосед — Великое княжество Литовское — тоже не спускал глаз. Хотя в 1537 году Москва и Литва заключили перемирие, мир этот был хрупок, как тонкий лёд, и мог треснуть от любой пограничной стычки. Иоасаф понимал: Литва медлит именно потому, что видит московскую смуту и московскую слабость. Она ждёт удобного часа — часа, когда Москва изнеможет в борьбе с Востоком, чтобы ударить с Запада.

И сам Иоасаф был воплощением этого паралича власти.

Устав думать о всех трудностях и несчастьях, Иоасаф неожиданно вспомнил о происшествии в Коломенском.

Этот неизвестно откуда взявшийся Искандер… Смело вступившись за честь и достоинство государя, он столь унизительно осадил Василия Шуйского, что Иоасаф до сих пор не мог понять, почему тот так поступил. Или незнание — на кого поднял руку? Или осознанная защита малолетнего государя? Он видел взгляд Искандера. Спокойный и не по возрасту разумный. Взгляд взрослого воина, уверенного в себе и в том, что совершает. Он не мог не заметить и перемен, происшедших с Иваном Васильевичем. Пропал вечно испуганный и затравленный взгляд подростка. Он стал более уверенным в себе — как и Юрий, всегда испуганный и сторонящийся людей. Он поговорил с мамкой Евдокией о том, что не стоит приближать к государю иноземцев. Она не стала возражать, что-то объяснять, а молча склонилась, прося благословения.

Но эта покорность мамки не успокоила Иоасафа — напротив, насторожила. Слишком легко она согласилась. Слишком быстро склонилась. А ведь Евдокия — женщина неглупая и прекрасно понимающая, что происходит при дворе. Её молчание было красноречивее любых возражений: она знала об Искандере больше, чем говорила.

И тут Иоасаф задумался о Коломенском — о той особой партии, что сложилась вокруг малолетнего государя. Он вдруг ясно осознал: в Коломенском есть своя сила, своя партия, которая действительно стоит на страже интересов государя. Не на словах, не в грамотах и не в льстивых речах на заседаниях Боярской думы, а на деле — так, как это сделал Искандер, когда осадил самого Василия Шуйского, брата всесильного временщика, перед которым склонялись и бояре, и дьяки, и сам митрополит.

Но эта партия — Иоасаф слишком хорошо знал людей, чтобы обольщаться — и своё не забывает. У всякой силы при дворе есть своя корысть. Всякий, кто встаёт на защиту государя, встаёт и на защиту собственного места подле него. Вопрос лишь в том, что перевесит: верность или выгода. И кто стоит за Искандером — сам ли он по себе, или за ним стоят люди, которые через него тянутся к власти?

Митрополит чувствовал, что всё не так просто. Слишком смел был поступок. Слишком уверен был взгляд. Так не ведёт себя случайный пришелец, впервые попавший ко двору. Так ведёт себя тот, кто знает, на что идёт, и кто имеет за спиной опору — или, по крайней мере, уверенность в своей правоте, которая сама по себе есть сила.

Иоасаф понял: ему необходимо лично встретиться с Искандером. Не через посредников, не через мамку Евдокию, не через боярских детей, передающих вести. Лично. Чтобы увидеть его глаза, услышать его голос, понять, чем он дышит и чего добивается. Кто он — безрассудный юнец, возомнивший себя защитником сирых? Или расчётливый игрок, ведущий свою партию? Или — и