Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— Сохраните, — советует Шульц. — Может пригодиться при перевыполнении плана.

Прораб не понимает, шутит он или говорит серьёзно, но на всякий случай кладёт ведомость сушиться.

Лоренц передаёт лист с подписью Кранца Ковальчуку.

— Ваш экземпляр будет к обеду.

— Вы быстро изменили историю, — говорит майор.

— История осталась. Я изменил порядок фамилий, — сухо замечает тот.

Ковальчук читает формулировку, складывает лист.

— А если Крамер заговорит из-за Стены?

— Тогда он подтвердит, что работал на Запад и убил нашего гражданина. В деталях мы с ним разойдёмся, но это уже обычная работа, — уверен Лоренц.

Лоренц смотрит на меня.

— Герр Соболев, до понедельника постарайтесь не оказываться рядом с трупами, тайниками и государственными границами. У меня уже накопились другие дела, пора заняться только ими.

— А пивные? — спрашиваю я.

— В пивных можете появляться. Только кружку теперь выбирайте сами.

Он уходит к своим криминалистам, а мы с Ковальчуком направляемся к машине. На площадке снова работают отбойные молотки, перед Первым мая дежурную бригаду вывели и в воскресенье.

В машине Ковальчук дожидается, пока ворота останутся за поворотом.

— Что про Вайса? — сразу же интересует его.

— Лоренц назвал его сам. Я не подтвердил, — отвечаю я.

Внутри представительства готовятся к Первому мая. Нина печатает списки колонны, тётя Зина считает красные гвоздики и ругается, что профком заказал двести штук на сто восемьдесят семь человек: «Тринадцать цветов, значит, опять понесут начальству». Аникин стоит возле её стола с двумя древками и пытается выяснить, кому положено нести портрет, если портрет тяжелее того, кому положено.

— Андрей Николаевич, — зовёт он, увидев меня. — Вы в воскресенье обещали доиграть.

— Не сегодня, Лёша.

Он сразу серьёзнеет.

— Плечо?

— Работа, — вздыхаю я.

— Я принесу доску в пансион. Там тихо.

— Не надо. И западные журналы пока никому не показывайте.

Аникин краснеет, кивает и подхватывает древки. Одно оказывается длиннее другого, поэтому портрет между ними перекашивается, тогда тётя Зина велит сначала построить социализм на одинаковых палках.

Гурьев выслушивает нас без единого вопроса. Чёрная книжка лежит перед ним в прозрачном пакете, рядом — фотокопии страниц. Когда Ковальчук доходит до фамилии Вайса, полковник снимает очки.

— Лоренц произнёс её сам?

— Да, — говорю я. — Спросил, не входит ли Вайс во вторую половину.

— И вы?

— Спросил, какого Вайса.

— Неплохой ответ. Только слишком поздний, чтобы быть убедительным, — признает Гурьев.

Он надевает очки и смотрит на лист Кранца.

— Совместная операция, — читает. — По нашей информации, но под руководством органов ГДР. Оберст-лейтенант действовал своевременно. Очень хороший документ. В нём всем хватило заслуг и никому — хоть какой-то вины.

— Кроме Крамера, — говорит Ковальчук.

— Крамер за Стеной. Ему можно теперь много, — уверен полковник.

Гурьев откладывает лист.

— Мюнхен отдать было правильно. Фирму они получили бы сегодня. Имя — дороже, но без него Лоренц не удержал бы Кранца. Книжка остаётся у нас, Вайс — тоже. Пока только фамилией, не человеком в разработке.

— Лоренц знает, что у нас что-то есть на него, — говорит Ковальчук.

— Пусть знает. Он сегодня подписал бумагу, которая делает его нашим соучастником. Мы отдали ему ровно столько, чтобы он не захотел показать эту бумагу посторонним.

Полковник поворачивается ко мне.

— А теперь домой, старший лейтенант. Спать.

— Сейчас только начало дня.

— Для вас — конец вчерашнего дня. До вечера из пансиона не выходить. Если придёт Лоренц — звоните. Если придёт Инге — не геройствуете и звоните. Если придёт Вайс…

Он задерживается на секунду.

— Тем более звоните.

Гена отвозит меня в пансионат, но, как только я раздеваюсь и забираюсь в кровать, звонит телефон, Ковальчук требует меня обратно через фрау Кемпе.

Приходится быстро вставать и одеваться, плечо опять тянет уже привычной болью.

— Кранц очень быстро все подготовил, теперь едет к нам. Буду у вас через пять минут, — слышу я сообщение, потом на той стороне кладут трубку.

Я снова собираюсь на выезд, немного в душе злясь на слишком расторопного оберст-лейтенанта и несвоевременный приказ Гурьева.

В машине Ковальчук отдаёт мне лист с двумя столбцами. Слева стоит немецкий текст, справа перевод Веры. Три абзаца перечёркнуты, один перепечатан и вклеен поверх прежнего. Бумага ещё пахнет резиновым клеем.

— Это вариант Кранца? — понимаю я.

— Первый. Второй он привезёт с собой.

— Чем отличается?

— Во втором вы уже вооружены, — усмехается Ковальчук.

Я читаю начало. Вчерашние события названы несогласованной проверкой неизвестного канала на строительном объекте. Советский сотрудник самостоятельно изменил утверждённый порядок, после чего наблюдаемый человек скрылся, один гражданин ГДР погиб, двое сотрудников получили легкие ранения.

Фамилия Биндера в открытой части не указана. Моё имя стоит дважды.

— Если я самостоятельно изменил порядок, то кто его утвердил? — есть у меня злободневный вопрос.

— Этого Кранц пока не решил.

— Удобный порядок.

— Для него. Вы не спорьте раньше времени. Лоренц хочет, чтобы начальник сам добавил несколько слов, — объясняет майор. — Должен он хоть немного поучаствовать в деле.

Ковальчук забирает лист и складывает его пополам. На перекрёстке у кирхи движение останавливает колонна детей. Они идут по двое, в светлых рубашках, каждый несёт маленький букет. Водитель пропускает колонну, хотя регулировщик уже показывает ехать. Последняя девочка отстаёт, поправляя сползший носок. За ней нагоняет женщина и берёт за руку.

Воскресный город не пуст, просто люди идут не туда, куда в будни. Возле пекарни стоит очередь за пирожными, на мосту двое мужчин в одинаковых плащах несут складную лодку, у трамвайной остановки женщина держит клетку с канарейкой под тканью. В представительстве окна второго этажа снова горят. За сутки здание успело забыть кооператоров и принять следующий серьезный повод поработать в выходной.

В коридоре Вера правит перевод на подоконнике. Папка лежит на батарее, поверх неё стоит чашка. Рядом Аникин считает страницы в коричневом конверте и делает отметки на узкой полоске бумаги. Он успел побриться, но галстук затянул ещё кривее, чем в четверг.

— Вы всю ночь здесь? — спрашиваю я.

— До трёх. Потом спал в комнате отдыха. Там диван короче меня, зато никто не храпит, как в нашем общежитии.

— Нина не ругалась?

Он смотрит на Веру, будто та может не знать, кто такая