Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

— Я брошу всё и начну заново. Голова моя при мне. Какой вывод нужно сделать из всего сказанного?

Тит задумался.

— Что надо много знать, тогда никогда не пропадёшь.

— Опять молодец, Тит, но помимо этого нужно помнить. Если тебе сегодня хорошо, это не значит, что завтра будет так же. Нужно всегда помнить, что может случиться беда. У тебя на этот случай должен быть запас, который поможет пережить плохие времена. Понял⁈

Тит кивнул.

— Теперь спать, а то взял привычку на ночь глядя затевать такие разговоры. То ли дело Юрий, спит как младенец.

— Ему-то чего. Ему не быть государем и не тащить это тягло. — Пробубнил тихо Тит, укладываясь в постель.

— Не ворчи, страдалец. — Усмехнулся я.

Вопрос моего вооружения встал ребром. Мне нужна сабля, и я должен был увидеть, что предлагает рынок. Для этого необходимо ехать в Москву.

Я поставил в известность Щербатова о своих планах. Василий Михайлович выслушал меня с явной озабоченностью.

— Переживаю я, Искандер, как бы ты не пересекся с Шуйскими, — произнес он, нахмурившись. — Беда может случиться. К тому же города ты не знаешь.

— Я еду с Гаврилой, — ответил я.

Москва встретила Искандера неласково. Февраль стоял лютый. Город показался ему студёным, белым и донельзя суетливым. Мороз пробирал до костей, дышалось с трудом — воздух колол грудь, будто наждак. Улицы, стиснутые частоколами и глухими заборами, петляли меж сугробов, наметённых с человеческий рост. Снег лежал везде: на крышах, на поленницах, на спинах лошадей, на бородах мужиков. По накатанным дорогам скрипели сани, и этот скрип — высокий, режущий — стоял в ушах не умолкая. Пахло дымом, печёным хлебом, лошадиным навозом и морозной свежестью. Гаврила шагал уверенно, то и дело окликая знакомых, а я больше молчал, кутаясь в тулуп, чувствуя, как в груди поднимается глухое разочарование.

Я ждал чего-то иного. В моём представлении Москва — стольный град, сердце русской земли — должна была блистать златом куполов и кипеть человеческой энергией. А на деле — кривые переулки, низкие, подслеповатые избы, утонувшие в снегу по самые окна, вечно чем-то недовольный люд, спешащий по своим мелким делам, кутаясь в шубы. Даже Кремль, видневшийся вдалеке на холме, не поразил воображения: красные стены, казались скорее крепостью, чем дворцом. Величие здесь пряталось за высокими стенами. Я поймал себя на мысли, что больше разочарован чем поражён.

Но Гаврила уже тянул меня дальше — к торговым рядам, туда, где гомонил, торговался и бранился московский посад.

Оружейный ряд я почуял раньше, чем увидел. Запах железа, ворвани, кожи и калёного металла ударил в ноздри, перебивая морозную свежесть. Здесь, среди навесов, укрытых рогожами от снега, и прилавков, расчищенных от наста, разложено было то, ради чего я проделал этот путь. Глаза разбежались.

Чего только не лежало на сукнах и козлах: кольчуги, панцири, шлемы — островерхие, с бармицами и наушами; топоры, бердыши, кистени, булавы. Иней серебрился на металле, и оттого оружие казалось ещё более грозным — будто выкованным не людьми, а самим морозом. Я искал своё — клинковое. И здесь меня ждало разочарование особого рода.

Сабель было немало. Попадались и лёгкие, восточные, привозные — ценою в целое состояние. Но больше — местной работы, тяжёлые, с широким клином, больше похожие на кривой меч, чем на благородное оружие всадника. Я брал их в руки одну за другой, пробовал на вес, оглаживал долы, смотрел заточку — и снова клал на место, качая головой. Руки стыли даже в рукавицах, металл обжигал холодом, но я не спешил.

— Не то, — коротко бросил я Гавриле.

Тот лишь пожимал плечами: мол, что есть, то есть. В феврале много не наторгуешь — покупатель нынче вялый, иные лавки и вовсе закрыты до весны.

Но вот у одного прилавка, в глубине ряда, подальше от крикливых перекупщиков, я замер. На куске тёмной ткани, присыпанной лёгким снежком, лежала сабля. Не новая — видно было по потёртой рукояти и старым ножнам, — но ладная, с лёгким, благородным изгибом, с долом, что уходил к острию тонкой струёй. Я взял её. Рука сама легла на рукоять, будто вспомнив нечто давно забытое. Клинок пошёл вверх легко, будто живой, и застыл, чуть подрагивая. В морозном воздухе сталь пела — тонко, едва слышно, но я этот звук уловил.

— Ас-саляму алейкум ва рахматуллахи ва баракятух, уважаемый, — произнёс я.

— Ва-алейкум ассалям, — отозвался хозяин на арабском. Невысокий, смуглый старик с хитрыми глазами, кутавшийся в овчинный тулуп, он сразу переменился в лице — услышал родную речь. — Клинок добрый. Хозяин прежний погиб в сражении. А сабля — вот она, жива.

Провёл большим пальцем по лезвию — осторожно, сняв рукавицу. Холодное, злое, честное железо. В нём была та правда, которой не хватало самому городу. Я подумал: оружие — единственное, что не лжёт. Человек может притворяться, город — обманывать ожидания, зима — заметать следы, но клинок всегда остаётся тем, чем был рождён. И, быть может, именно поэтому я и приехал сюда — не за железом, а за той ясностью, что даёт хорошая сталь в руке.

— Персидская? — спросил я.

— Нет, изготовлена в Индостане. Дамасская сталь.

Я усмехнулся про себя. Торговец или не знал, или надеялся, что не знаю я. Персидская выделка и вправду походила на дамасскую — тот же узор, та же текучая вязь, — но персы жертвовали гибкостью ради твёрдости. Клинок получался жёстче, злее, а узор выходил бледнее, не такой нарядный, как на дамаске. Этот клинок был именно таков: не играл, не струился, зато в мороз должен был держаться надёжнее любого дамасского. В русском холоде это стоило многого.

— Это не дамаск, — сказал я. — Это перс, и не в лучшем состоянии. И, готов поспорить, не персидской работы вовсе. Просто выделан их способом.

— Но… — торговец растерялся. — Молодой господин хорошо разбирается в оружии. А почему вы решили, что клинок даже не персидский? — спросил он с досадой.

— Нет клейма. Даже самый безвестный мастер ставит своё клеймо. Да и видно, что за саблей не ухаживали. Тот, кто изготовил этот клинок, — не мастер. Хороший подмастерье, который готовился им стать.

Торговец задумался. Сабля досталась ему дёшево — какой-то оборванец, укравший её, продал за бесценок. Она лежала у него больше пяти лет, и