Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

Он замолчал и посмотрел на меня в упор. Не угрожая. Просто ожидая ответа — и, судя по всему, отвечать мне придётся.

— Что ж, Семён Архипович, отвечу на ваши вопросы — насколько смогу полно. — Я выдержал паузу, чтобы он понял: это не исповедь, а разговор. — Я родом из Андала, что за Эфиопией. Мой отец не государь, но и не боярин.

Я посмотрел на него — пытаясь уловить, понял ли он. Понял. Лицом не дрогнул, но в глазах мелькнуло: «не простой юнец».

— С малолетства меня многому учили. И хорошо учили. — Я не стал уточнять чему. Пусть додумает сам. — По всему видать, родные мои погибли. Отец успел отослать меня с посольским караваном. Дядя и весь караван были захвачены. Уйти удалось одному мне.

Я помолчал — не для эффекта, а чтобы дать ему время осмыслить. Головин слушал, не перебивая.

— Волею случая я оказался в окружении Ивана Васильевича. Я один. Без рода, без племени. За мной никого нет. — Я сделал на этом особый нажим, чтобы он услышал главное: угрозы я не представляю, ибо за спиной у меня пусто. — С вашим сыном мы сдружились. И я намерен посвятить его в свои дела. Не потому, что ищу заступника. Поверьте: я смогу подняться сам. Обеспечить себе достойную жизнь — не воровством и не стяжательством, а головой и умениями.

Я подался чуть вперёд.

— Почему с вашим сыном? Потому что он образован, умён и честен. В этом ваше воспитание и ваша заслуга. — Я не льстил. Я говорил то, что думал. — А теперь о вас. Учитывая ваше служебное положение, я склонен согласиться сотрудничать с вами.

Я выпрямился и договорил ровно, без нажима:

— Но прошу учесть: сотрудничать, а не быть в услужении. Разница, надеюсь, вам понятна.

Головин-старший был поражён и не пытался этого скрыть. Он откинулся, и впервые за весь разговор в его холодных глазах мелькнуло нечто живое — не то усмешка, не то уважение, не то досада. Он молчал долго. Потом покачал головой.

— Ну, Александр Иванович… — протянул он. — Давно мне не приходилось слышать такого. От пятнадцатилетнего — тем паче.

— Скоро мне исполнится семнадцать, если это вам интересно, Семён Архипович, — добавил я пару лет.

Головин молчал, неотрывно глядя на меня. Было видно: он мучительно решает — и прикидывает, как со мной быть.

— Скажи, Искандер… ты правда знаешь стекольное дело? Откуда такие знания?

Теперь молчал я. Обдумывал, как поступить: сказать правду — и рискнуть, или соврать — и запутаться. Я выбрал первое. Не всё, но правду.

— В своё время отец случайно выкупил у работорговцев венецианского ремесленника. Тот знал секреты стекольного дела. И знал, как изготовлять зерцало.

При этих словах Головин подобрался. Я увидел, как у него дёрнулась жила на виске — он понял, о чём речь. Зерцало. Зеркало. В Москве его не делали. Его привозили — из Венеции, — и стоило оно целое состояние. А то и дороже.

— Отец собирался открыть мастерскую, — продолжил я. — Но не вышло. Ремесленник умер от болезни. Он успел рассказать мне, как всё это делается. Сам я в деле этом не участвовал — не успел. Но уверен: смогу изготовить. Почти всё, что необходимо, здесь есть.

Головин в очередной раз надолго замолчал. Потом тихо спросил:

— Почти всё?

— Почти, — подтвердил я. — Кое-что придётся искать. Кое-что — заказывать. Но это решаемо.

Он снова замолчал. И в этом молчании я услышал больше, чем в иных словах: он уже прикидывал. Уже считал.

Я решил подтолкнуть его к определённости.

— Если есть желание, Семён Архипович, могу взять вас в дело. Десятая часть прибыли. Участие — сто пятьдесят рублей.

— Гаврила участвует? — моментально сориентировался Головин.

— Да. Он будет заведовать производством.

Головин удовлетворённо кивнул.

— Скажи, Искандер, ты не только стекольным делом собираешься заняться?

— Не только. Но то дело больше государства касаемо.

— И ты можешь доверить свои планы мне?

— Нет, Семён Архипович. Не люблю оглашать планы заранее. Пока первое не сделаю — о другом даже говорить не буду. Чтобы не прослыть хвастуном и человеком, который только говорит, а делом не подтверждает.

Головин посмотрел на меня внимательно — в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Что ж. Разумно и похвально. Я готов участвовать в твоём деле на твоих условиях. — Он помолчал. — И на будущее: если появятся трудности, неприятности — обращайся. Помогу чем смогу. Я тоже слов на ветер не бросаю. Тем более если это касается государя.

Он вздохнул — тяжело, по-стариковски. И добавил тише:

— Мал он ещё. Побереги его, Искандер.

После того как я вернулся в горницу — спокойный и вполне довольный, — Гаврила заметно успокоился. Оказывается, мы говорили с его отцом больше часа.

Утром, после завтрака, я попросил Гаврилу съездить в слободу, где были мастерские оружейников и кузнецов.

— Гаврила, мне нужен толковый мастер-оружейник и хороший механикус. Знаешь, что означает это слово?

— Да, греческое слово. Мастер по изготовлению всяких приспособлений.

Дома и мастерские оружейников находились с западной стороны Кремля. По мере нашего приближения стук и грохот работающих кузнецов и мастерских слышались всё явственней. Пожароопасное производство было вынесено немного в сторону от жилых помещений.

Чем ближе мы подъезжали, тем гуще становился воздух: запах гари, раскалённого металла и окалины. Мимо сновали подмастерья с корзинами угля, у открытых настежь дверей кузниц стоял жар, от которого снег под ногами таял и превращался в грязную жижу. Где-то мерно бил молот — тяжёлый, с оттяжкой, — и ему вторил тонкий звон наковальни.

Я остановил одного из бегающего с корзиной древесного угля подростка.

— Где оружейные мастера тут обитают?

Он мельком глянул на меня, не собираясь отвечать, но, увидев в моих пальцах полушку, резко остановился.

— Так, вона, где народ стоит, тама и оружейники и обитают. — Указал он кивком на два десятка человек, стоящих у ворот открытой мастерской.

— А почему народ стоит и не работает? — Подкинул я полушку.

— Так это, — хлюпнул он носом. — У мастера Агапа мастерскую за долги отбирают. Тама Сидор