Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

— Вижу, сабля вам приглянулась, юноша?

— Приглянулась, уважаемый. Ценой, какую вы за неё попросите. Сколько?

Торговец пожевал губами.

— Десять русских рублей.

Я посмотрел на него как на безумного.

— Должно быть, я похож на полного дурака, раз вы назвали такую цену.

— Что вы, юноша, что вы. Назовите свою.

— Рубль, — закинул я пробный шар.

— Теперь дураком чувствую себя я, — усмехнулся торговец. — Хорошо. Пять.

— Полтора рубля, и это последняя цена. Дальше торговаться нет нужды, да и холодно.

— Юноша, вы делаете мою торговлю бессмысленной. Я продаю саблю себе в убыток. — Он деланно вздохнул.

— Не сомневаюсь, что вы купили её за гроши и она у вас давно лежит мёртвым грузом. Что ж, удачи вам в торговле, уважаемый.

Я положил саблю с равнодушным видом и повернулся, чтобы уйти.

— Постойте, молодой господин, я согласен, — наконец торговец победил жадность.

Я достал из кошеля старые серебряные дирхемы и отдал их торговцу. Он увидев старые монеты обрадовался. По весу в них было чуть больше полутора рублей.

Пристегнув саблю к поясу, впервые за всё утро почувствовал, что Москва — пусть пока чужая, студёная и суетливая — дала мне что-то настоящее.

— Мне кажется ты переплатил, Искандер. — Скептически заметил Гаврила.

— Нет, сабля мне нравится.

— Ну как знаешь.

Мы прошли в ряды где продавали стрелковое оружие. Луки, самострелы и зашли в лавку где торговали огнестрелом. Хозяин лавки был немец. Встретил нас продавец хорошо говоривший на русском.

— Господа желают что-то купить?

Мельком глянув на разложенные на прилавке пистоли и короткие пищали, фитильные и колесцовые. Богато украшенные, были и попроще. Бочонки с порохом, свинец, готовая дробь и всякие приспособления для стрельбы.

Оружие с кремневыми замками я не нашёл. Кивнул Гавриле и мы покинули лавку. Всё что хотел я увидел и бродить по рынку в такой мороз не было никакого желания.

— Приглашаю тебя, Искандер, к себе домой. Познакомлю с отцом.

Пока мы суетились и добирались до дома Гаврилы, начало темнеть. Зимний день короток.

Дом Семёна Архиповича Головина, думного дьяка Разбойничьего приказа, стоял рядом со Сретенскими воротами. Крепкий высокий забор, два житья, высокое крыльцо. Мы прошли в большую горницу. Навстречу вышла мать Гаврилы.

— Здравы будьте, матушка, — Гаврила обнял её. — Батюшка не вернулся со службы?

— У себя сидит. Порашка, кликни Семёна Архиповича. Скажи: Гаврила Семёнович с гостем прибыли.

Она с любопытством рассматривала меня.

Мы сняли шубы и отдали слуге. Вскоре спустился отец Гаврилы — мужчина лет пятидесяти, с ухоженной бородой и холодными серыми глазами, что смотрели цепко и пронзительно из-под кустистых бровей.

— Здравы будьте, батюшка, — поклонился Гаврила.

Я приложил руку к груди и склонился в уважительном, но не глубоком поклоне.

— Вот, батюшка, Александр Иванович Титов, Искандер.

Семён Архипович оглядел меня внимательным, профессиональным взглядом и едва кивнул.

— Проходите. Стол накройте, ужинать будем.

Слуги под присмотром хозяйки быстро накрыли на стол. Ужин был простым, но сытным: тушёное мясо с репой, морковью и луком, соленья, хлеб, медовуха.

После ужина Семён Архипович поднялся, вытер руки о полотенце и коротко бросил:

— Александр Иванович, ко мне.

Не «пройдём», не «поговорим» — «ко мне». Гаврила дёрнулся было следом, но отец остановил его одним взглядом. Тот остался в горнице, а мы поднялись по узкой лестнице на второй жилой ярус.

Кабинет оказался тесным, но ладным. Стол, заваленный свитками, свеча в тяжёлом оловянном шандале, на полках — книги в кожаных переплётах, разных размеров. В углу — образ, перед ним — лампада. Пахло чернилами, воском и сухим деревом. Окно было затянуто слюдой, за ней чернела февральская ночь.

Семён Архипович сел за стол и указал мне на лавку напротив. Сам не торопился начинать. Откинулся, сложил руки на груди и посмотрел на меня тем самым взглядом — цепким, пронзительным, будто пробующим на излом.

— Гаврила сказывал, ты в Москву за саблей ездил.

— Да.

— И нашёл?

— Нашёл. Подмастерье делал, но с душой.

Он чуть повёл бровью.

— А про Шуйских слыхал?

— Слыхал. Василий Михайлович предупредил.

— И всё ж поехал. — Это был не вопрос.

— Мне нужна была сабля, — сказал я просто. — Страх — плохой советчик.

Семён Архипович молчал. Долго. Свеча потрескивала. Он изучал меня — не как человека, а как дело: с чем пришёл, чего стою, где слабое место.

— Ты знаешь, кто я? — спросил наконец.

— Думный дьяк Разбойного приказа.

— И что это значит, знаешь?

— Что вы видите людей насквозь. И что за вами — сила.

Он усмехнулся одними губами — коротко, без тепла.

— Не сила. Порядок. Разница есть. — Он наклонился, опершись локтями о стол. — Шуйские — род большой, злопамятный. Ты оскорбил их на глазах многих. Они дождутся удобного случая и отомстят.

— Знаю.

— И что думаешь делать?

— Жить. Дальше. — Я пожал плечами. — Не прятаться же.

— Прятаться не надо, — сказал он спокойно. — Лишний раз на глаза им не попадайся.

Он встал, прошёлся по кабинету — три шага туда, три обратно. У окна остановился, глядя в чёрное слюдяное оконце невидящим взглядом.

— Шуйские ныне наверху. При малолетнем государе они и есть власть. Князь Иван Шуйский при дворе, братья его, родственники — в приказах, в войске. Сильны. — Он помолчал. — Но не вечны. Они уже потеряли меру. Хватают, что не положено, судят, кого не след. Государь растёт. Придёт срок — и они падут. Я это видел не раз. Вопрос лишь — кто окажется рядом с государем, когда они слетят.

Он обернулся.

— А теперь ответь мне, Искандер. Кто ты? Откуда взялся? Сколько тебе лет, что ты так много знаешь? — Голос его стал жёстче, слова короче, будто он зачитывал допросный лист. — Я не ведаю о тебе ничего. А я не люблю иметь дело незнамо с кем. Гаврила сказывал, как ты стал близок к государю. Это меня тревожит. И не только меня.

Он подошёл ближе на шаг, не больше. Свеча стояла между нами, и в её свете лицо его казалось вырезанным из дерева — лицо, лишённое мимики.

— Не зная тебя, я не знаю, чего от тебя ждать. А этого