Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

Следом двинулся доктор Рамбов, и ему приходилось клацать своей коробочкой и кричать, чтобы быть услышанным:

— Довольно слёз! Это дело трёх секунд, только трёх! Ты же хочешь стать здоровой матерью! Раз, два, три!

Рёв заглушила первая дверь и намертво отсекла вторая. На кухне зашумела колонка — в ванной открыли горячую воду...

Солнце уже зашло за скотобойни, и «О, танненбаум» отыграл своё, когда в гостиную вошла аккуратно причёсанная сестра. Огромные, как у матери со сна, мешки под её глазами окрасились в цвет свекольного супа со сливками, а нос увеличился чуть ли не вдвое, потому что стал того же цвета. Переваливаясь с ноги на ногу, сестра на ходу пихала огромную монету в копилку с надписью «ABER MEINE». Но монета в копилку не лезла, и сестра начала скулить низким простуженным голосом.

Вслед за сестрой в гостиную вошёл отец, на ощупь застёгивая потайной карман. Разглядывая на свет люстры полотенце, вошла мать.

— Да, но где этот негодяй?

* * *

Кох прыгал через древки щёток, сметавших с тротуаров первый снег, а дворники радостно пользовались возможностью прекратить работу, ошеломлённо поглядеть на следы его ступней, присвистнуть, сдвинуть фуражку на затылок, зашагать к телефону.

Кох пробежал уже шесть кварталов, но совсем не устал. Бежать без штанов было легко, и Кох вспомнил известную мальчишескую мудрость: лучшее боевое искусство — это бег. И Кох решил, что отныне это и станет его волшебным мечом — умение бегать быстро и правильно. Без штанов.

Город кончался внезапно, без предупреждений, как будто стена, давно разобранная на кирпич, всё ещё отделяла город от мира, а мир — от города. Вот и последний фонарь. Дальше начиналось поле, а за полем темнел буковый лес.

Кох остановился и надел шлёпанцы. Если не отрывать ног от земли, в них можно было идти. И Кох заскользил по полю шагом лыжника, то и дело врезаясь в огромные мёрзлые комья, оставленные неразбитыми для задержки снега.

Но жар, распиравший грудь Коха под фонарями, исчез вместе с их светом. В поле сразу стало холодно — дул сильный ветер, и как Кох ни кутался в своё пальто, ветер пронизывал и пальто. Хорошо ещё, что из отцовского это пальто перешили по отцовскому же фасону, и теперь оно, до боли тесное под мышками, всё же закрывало колени.

«Сука! Шлюха!» — неожиданно для себя подумал Кох. Почему-то сразу же утих ветер. И всё же к буковому лесу Кох не пришёл, а прибежал. Ему казалось, что в лесу будет теплее. И там в самом деле показалось теплее. Кох постоял, отдышался. Самому телу, вроде, и не было холодно, особенно если съёжиться, насколько позволяло пальто. Но стоило Коху расправить плечи, пальто тут же принималось забирать последние крохи тепла. И Кох опять съёживался, чтобы сохранить хотя бы то немногое, что не могла обнять его ледяная изнанка.

Вместе с лесом начался страх. Коху пришла в голову мысль, что его может съесть волк — от него-то не удерёшь даже без штанов. О, Кох хорошо помнил городской праздник Труда и Урожая! Полосатые фигурки стартуют под гонг со скоростью мотоцикла, но всегда вязнут в центре поля, несмотря на по-прежнему бешеное мельтешение полосатых рук — а хвостатые торпеды, летя над гладью сжатых полос, не теряют скорости, даже уменьшившись в дробинки. Кто-то в почётной ложе объясняет загадку: скорость сохраняется в «Об-б-б. Об-б-б-б-б-б-б. Обэмен на уменьшение разм-разм-разм-раза-ме-ме-меров» — а белые картонки, взлетая над шляпами и петушиными перьями, как будто подтверждают своими цифрами этот довод.

Кох поискал палку, но ни единой ветки, даже прутика не лежало под буками. А между тем становилось всё темнее. Кох снова пошёл вперёд. Здесь хотя бы земля была ровной, как в городе, и Кох без труда скользил по ней шлёпанцами. Но согреться почему-то больше не получалось. Кох подумал: а не попробовать ли снова снять шлёпанцы и пуститься бегом между силуэтами буков...

— О! — вскрикнул Кох, потому что ударился головой о бук, а в лоб его ткнулось что-то до того острое, что прокололо даже шапку.

Кох поднял голову. Это был не бук. Это был столб. Слева и справа — ещё по столбу, а следом — ещё. Столбы разбегались в обе стороны, как свеча между зеркалами, и так же, едва заметно, качалась линия, на которой они стояли. На столбах висели струны с колючими наростами, а в дюжине шагов от струн стоял длинный приземистый дом. В его единственном окошке горел красный свет. От боли глаза Коха стали слезиться, и как он ни тёр их, слёзы снова и снова катились из глаз.

Заскрипела дверь и на крыльцо в одну ступеньку вышла женская фигура. Фигура постояла лицом к Коху, а потом крикнула в дверной проём:

— Стал и стоит. Плачет, нито.

Кох стоял, силясь разглядеть лицо фигуры. Колени у Коха ходили ходуном, как у сестры, кривляющейся перед зеркалом в отсутствие матери. Кох чувствовал, что ступни его совсем онемели, что от голода он сейчас укусит себя за пальцы. Так холодно, голодно и больно сразу ему не было ещё никогда.

На крыльцо вышла вторая фигура, но в штанах.

— Ну чего стал-то? — крикнула она женским голосом. — Бежи сюда, бежи!

Фигура призывно замахала руками.

— На дурака она, колючка-то. Без вольтов пока. На сознательности. Нырьк под неё, да ползи! Нырьк! — фигура копнула воздух руками. — Нырьк!

Кох стоял и не мог пошевелиться. Голова его закружилась и стала кружиться всё быстрее, быстрее, быстрее...

— Э-э-э, разъедрит твою в кондебобер!

Фигура в штанах шагнула с крыльца и подошла к столбам. Это оказалась огромная, выше отца, женщина. Она нагнулась, сломала сухую травинку и дотронулась ею до струны. Плюнула на пальцы, провела травинку между ними, снова дотронулась ею до струны. Поводила по струне как смычком. Бросила травинку, ударила по струне пальцем. Рывком оттянула нижнюю струну и схватила Коха за руку:

— Ну, залазь, что ли!

И едва Коха схватили за руку, откуда-то снова появились в нём силы, и даже боль во лбу стала меньше. Он опустился на землю и вслед за свой рукой прополз рядом со столбом, вдыхая грибной дух земли.

Женщин на крыльце столпилось уже больше, чем оно могло вместить, но на землю ни одна не сходила, потому что все были босые. Коха протащили через их