Битва за Юкатан - Алексей Птица

Здесь, конечно, было на что посмотреть. Моя асьенда в сравнении с этой выглядела очень бледно и дёшево, но я живу по средствам, а не для того, чтобы пускать пыль в глаза. Да и если бы не падре, то и того, что есть, не случилось бы, так что грех жаловаться.

Это вообще чудо, что я выжил по прибытии в тело, чудо, что смог отбиться от американцев, чудо, что выжил в сельве, и чудо, что оказался незаконнорождённым сыном падре Антонио де Ланда. Вот уж это точно чудо. Однако Молина обо всём уже узнал, и, думаю, что и в Мехико отправил об этом весточку. Да, тяжёлый мне предстоит разговор. Тяжёлый, ёшкин кот.

Когда я вернулся в свою комнату, меня ждал лёгкий полдник: фрукты, лёгкие закуски, салаты из овощей и орехов, бутыль красного, как кровь, и лёгкого, но очень кислого вина, а также свежеизготовленные лепёшки. Полдничал я в гордом одиночестве, отчего нисколечко не страдал. Отстрадал уже своё, чем меньше вокруг меня людей, тем комфортней я себя чувствую.

Мысли мои на несколько минут вернулись к незначительным событиям последних дней, затем я вспомнил жену и дочерей, и тяжело вздохнул. Вновь стал обдумывать предстоящий завтра разговор, который, по обещанию хозяина асьенды, мог оказаться намного серьёзнее первого.

Понятно, что он станет предлагать мне сотрудничество, деньги, всяческую помощь и поддержку в обмен на… А вот тут имелись самые разные варианты. Я мысленно прокрутил в памяти то, что узнал из бумаг, переданных мне падре, на каждого из местных сельхозолигархов. И понял, что мне будет трудно взять этого Молину и послать. Очень трудно, потому что нет на него зацепок, на других есть, а на этого нет.

Единственная информация по нему, что у меня имелась, это то, что у него очень тесные связи с американцами. И, скорее всего, он станет делать через них монополию. Особенно если ему удастся реально стать губернатором Юкатана, в чём я теперь уже и не сомневаюсь. Но это знание мне ничего не даст, никакой зацепки, к сожалению, лишь только констатацию самого факта.

Да с таким особо не поборешься. Единственный выход — это создавать на своих землях полувоенные поселения со всякими преференциями и готовить из индейцев профессиональных солдат наподобие русских казаков или хорватских кроатов. Я это почти начал, но последующее бегство в сельву практически всё зарубило на корню. Теперь всё сызнова начинать, но другого выхода всё равно нет и не будет.

На ужин меня пригласили к восьми вечера, и на нём присутствовало всё семейство хозяина, насколько я понял. Меня усадили на почётное место гостя, и, дав насытиться, стали усиленно расспрашивать про войну, сельву, индейцев, обычаи, и прочая, прочая, прочая. Я отвечал, как мог подробно, невольно замечая, как прислушиваются к моим словам не только хозяева, но и слуги, что обслуживали ужин, они подносили то новые блюда, то питие, то убирали грязные тарелки и бокалы, и при этом, явно ловили каждое моё слово.

Выспросив меня о войне и сельве и тем самым удовлетворив своё любопытство, домашние Молины демонстративно отстали от меня, занявшись разговорами друг с другом. Я понял, и старался больше слушать, чем говорить, когда ко мне вновь обращались с какими-то вопросами.

Сам хозяин асьенды больше беседовал с двумя друзьями-асьендадос, что приехали к нему в гости одновременно со мной. Что меня нисколько не задело, мне, собственно, на это наплевать. И, погрузившись в свои мысли, я прокручивал, что мне делать дальше. Стол ломился от яств: жареная индейка с пряными травами, тушёная свинина в тёмном соусе, рис с овощами, лепёшки, фрукты, вина.

Всё это пахло так, что кружилась голова, но я почти не чувствовал вкуса. Я ел механически, словно выполняя повинность, так как слишком много глаз смотрело на меня, и слишком много ушей ловило каждое слово, а я к этому не привык. Я ощущал себя не гостем, а экспонатом, и от этого становилось тошно.

После ужина, когда все стали расходиться, Молина подошёл ко мне и, чуть улыбнувшись, сказал:

— Завтра продолжим. Отдыхайте, полковник. Впереди у нас много дел.

Я кивнул и направился в свою комнату, но спать не хотелось. Выйдя на террасу, я долго смотрел на звёзды. Где-то там, далеко, остались жена и дочери, что ждали меня домой. А я стоял здесь, в чужом доме, среди чужих людей, и играл в чужую игру, из-за чего на душе скребли кошки. Хотя, в первый раз что ли?

Молина мог думать обо мне всё, что угодно, строить какие угодно планы и решать свои задачи, надеясь вплести мою фигуру в свои интриги так, как ему заблагорассудится. Однако я не тот человек, что легко соглашается работать на других. Я работаю прежде всего на себя, даже если это не очевидно. Ведь я знаю будущее, а они — нет. И это знание давало мне то преимущество, которого не мог купить ни один Молина, ни за какие деньги, и ни за какие обещания.

Вернувшись в комнату, я задвинул засов на двери, не потому что боялся, а потому что так привык. В чужом доме спишь чутко, даже если хозяин улыбается. Достав оба револьвера я разложил их на столе рядом с керосиновой лампой. Свет дрожал, и тени от стволов метались по стенам, словно повторяя мои мысли.

Я стал тщательно вычищать сначала один, потом другой. Может, это и неправильно, но я любил возиться с оружием, даже когда оно не требовало за собой ухода. В этом занятии был свой ритуал, своя медитация. Пальцы сами находили нужные движения, а голова освобождалась от лишнего. Я чувствовал запах масла и пороха, чувствовал холодную тяжесть металла, и это успокаивало лучше любого вина.

Оба револьвера я купил недавно. Старые несколько поистёрлись, и я отдал их своей охране. А из тех двух, что достались мне от родителей, с серебряной насечкой, остался только один. Я хранил его в асьенде, уже чисто на память. Иногда я доставал его, вертел в руках и вспоминал связанные с ними события. Странно, но именно этот револьвер, холодный и безмолвный, казался мне ближе к ним, чем все остальные вещи.

Почистив оружие, я закрыл дверь на засов, положил один из револьверов под подушку и лёг спать, но