Битва за Юкатан - Алексей Птица

— Ты забыл о том, что я говорил тебе раньше. Ты помнишь только то, что хочешь помнить. А я говорил: твой путь не закончится, пока ты не завершишь то, что начал.

— Я закончил войну, взял Чан-Санта-Крус, и сделал всё, что обещал.

— Ты сделал то, что должен был сделать для других, но не для себя, и не для них.

Я не понял, о ком он говорит, но в груди что-то сжалось. Я знал, знал, но не хотел в этом признаваться сам себе.

— О ком ты?

— О твоих детях, — ответил Кукулькан, и его голос стал твёрдым, как камень под ногами. — О твоих дочерях, о тех, кто носит твою кровь и кровь той, которую ты выбрал. Они в опасности, опасности большей, чем ты думаешь. Ты чувствуешь это, но гонишь это чувство от себя прочь и боишься признать, что не всё подвластно твоей воле.

Я хотел возразить, но не смог, потому что он был прав. Я чувствовал и догадывался, но отгонял от себя эти мысли. Думал, что успею, что всё обойдётся, что Молина не тронет детей. Обычное знаменитое русское авось… Но теперь, когда Кукулькан сказал это вслух, я понял, что обманывал себя.

— Что мне делать? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо.

— Спрячь их, в том месте, где их не найдут, и где они будут в безопасности. В монастыре, под защитой тех, кто служит другому богу, но умеет хранить тайны. Ты знаешь, о чём я говорю, и ты уже говорил об этом с тем, кто тебе ближе, чем ты думаешь.

Падре! Он говорил о монастыре. О том, что девочки могут жить там, учиться, расти. Я откладывал это решение, потому что думал, что успею, думал, что сначала решу дела в Мехико. Что это всё будет потом. Всегда потом, но это потом может не наступить никогда, пока не станет слишком поздно. И да, выигрывает всегда тот, кто умеет видеть на два шага вперёд.

— Если ты не сделаешь этого сейчас, — продолжил Кукулькан, и его голос стал тише, но от этого только страшнее, — они пострадают. Не сейчас и не завтра, может чуть позже, может через год или через два, но они пострадают. Ты не сможешь их защитить, если они останутся здесь. Ты не сможешь быть с ними всегда. А те, кто придёт за тобой, не пощадят их. Они не пощадят никого.

Я знал, что он говорит правду, и ненавидел его за это. Ненавидел, потому что он заставлял меня выбирать между тем, что я хотел, и тем, что я должен.

— Они ещё маленькие, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Мария. Тереза. Они не поймут, будут плакать, будут страдать без меня.

— Они будут плакать, — согласился Кукулькан, — но зато они выживут. А если ты оставишь их здесь, они могут не выжить. Ты должен выбрать либо их слёзы сейчас, либо их смерть потом. Выбор прост, и ты уже знаешь ответ.

Он замолчал, и я замолчал. Мы стояли на вершине пирамиды, и ветер снова начал шелестеть в листьях где-то далеко внизу, в джунглях. Я смотрел на тёмное небо и чувствовал, как внутри меня что-то ломается. Что-то такое, что я не понимал и лелеял, как внешнюю скорлупу.

Ломалось самомнение, бахвальство, глупая самоуверенность в своей исключительности и то, что всё будет хорошо просто потому, что не может быть по-другому, всё это ломалось под моральным грузом и нравственным выбором, что внезапно стал прямо передо мной, словно перекрёсток, который вёл на два пути. И я сделал свой выбор.

— Я отвезу их в монастырь, к падре. Он позаботится о них.

— Хорошо, — ответил Кукулькан, и в его голосе послышалось что-то похожее на удовлетворение. — Но помни, что это не конец, это только начало. Ты ещё не завершил свой путь, и когда придёт время, ты снова услышишь меня.

Он начал растворяться в темноте. Тени сгустились вокруг меня, и я почувствовал, как проваливаюсь в сон, в глубокий сон, без сновидений. И когда я проснулся, первое, что я увидел — серый свет раннего утра, пробивающийся сквозь щели в ставнях.

Я лежал на кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как в груди всё сжимается. Я знал, что сон этот не просто сон. Это предупреждение, в котором я сделал свой выбор, и теперь я знал, что должен буду сделать в первую очередь. Я встал, умылся, оделся и пошёл к Ишчель. Она ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом. Я сел рядом, погладил её по волосам. Она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде я увидел всё: и тревогу, и понимание, и страх.

— Что случилось? — спросила она, и в её голосе послышалась тревога, которую она пыталась скрыть за спокойствием.

— Я должен кое-что тебе сказать, — ответил я, и начал говорить, обо всём, что счёл нужным ей сказать. Объясняя буквально на пальцах про Молину, про сон, про Кукулькана, про то, что детей нужно спрятать, пока не стало поздно. Она слушала, не перебивая, и в её глазах я видел, как страх борется с пониманием. Когда я закончил, она долго молчала. Потом спросила.

— Я смогу видеть тебя?

— Да, но очень редко. К сожалению, частые поездки могут привлечь слишком много внимания.

— А девочки?

— Также.

— Хорошо, — она вздохнула, но в этом вздохе не было смирения. Скорее, принятие неизбежного, — но я всё равно буду встречаться с тобой, как только ты окажешься в Мериде. Ты не должен забывать меня и моё тело.

— Хорошо, как скажешь. Нас ждут тяжёлые времена.

— А когда они были лёгкими? — усмехнулась она, и в этой усмешке мелькнула та самая индейская твёрдость, которая всегда восхищала меня в ней. — Но я всё равно рада. Ты спас меня из плена и подарил мне радость материнства. Ты заботился и защищал, и даже сейчас, когда ты можешь легко отказаться от нас или бросить, но ты не бросаешь и не отказываешься, а прячешь, спасая в очередной раз.

— Ишчель, — я обнял её, чувствуя, как её тело прижимается к моему, тёплое и живое. — Мы с тобой обвенчаемся. Это сделает отец Ланда, когда мы приедем в Мериду. Обвенчаемся тайно, но официально, и церковь