Битва за Юкатан - Алексей Птица

— Я понял, спасибо! После этого я сразу же поеду Мехико.

— Да, — падре снова закрыл глаза, но я видел, что он не спит, а думает. — Ты знаешь, что говорить. Я уже написал тебе инструкцию. Но запомни главное: не показывай им, что боишься, даже если боишься, и особенно если боишься. Они чувствуют страх, как собаки.

— Я не боюсь, — сказал я.

— Знаю, но это неважно. Главное, чтобы они не думали, что ты боишься, тогда они будут считать тебя слабым, а слабых здесь съедают.

Он снова открыл глаза и посмотрел на меня.

— Ты справишься, Эрнесто. Ты прошёл через сельву и остался жив. Ты выиграл войну, которую никто не мог выиграть. Ты справишься с президентом и его советниками. Просто помни, кто ты, и не забывай, зачем ты это делаешь.

— Я помню, — ответил я.

Падре слабо улыбнулся.

— Тогда иди. Я жду тебя завтра, к тебе придёт мой человек и отведёт в церковь, где будет обряд венчания, Скажи это своей женщине, и оденься, как подобает на церемонии.

Я встал, наклонился и поцеловал его руку, после чего вышел из кельи и тихо притворил за собой дверь.

На следующий день всё произошло так, как и говорил падре. Едва рассвело, в гостиницу, где мы остановились, постучал человек, невысокий, сухой, в простой одежде, с лицом, которое я уже видел в монастыре. Он молча кивнул и передал мне записку от падре. Развернув её, я прочитал куда ехать, и наняв закрытый экипаж, отправился с Ишчель и детьми по нужному адресу на окраине Мериды.

Город остался позади, и вскоре мы оказались в районе, где дома становились всё беднее, а улицы уже. Наконец повозка остановилась у неприметной церкви, стоявшей в тени старых деревьев. Её стены, выкрашенные в белый цвет, потемнели от времени, а колокол на звоннице казался слишком маленьким для такого здания. Дверь была приоткрыта, и внутри царил полумрак, здесь сильно пахло воском и старой древесиной, а единственный свет шёл от нескольких свечей, горевших у алтаря.

Падре Антонио уже ждал нас. Он стоял у алтаря, облачённый в белые ризы, и в его руках была не только Библия, но и чаша с водой. Рядом на столике лежали кольца, простые, серебряные, без камней. Падре был бледен, но держался прямо. Он посмотрел на нас, и в его глазах я увидел сдержанную радость.

— Подойдите, — сказал он, и голос его, хоть и тихий, прозвучал отчётливо под сводами.

Мы подошли. Ишчель держала Терезу на руках, а Мария стояла рядом, держась за её юбку. Девочки были одеты в простые белые платья, которые Ишчель приготовила заранее, купив их буквально накануне. Она сама надела своё лучшее платье, белое, с вышивкой по вороту. В её чёрных и блестящих, как вороновое крыло волосах, заплетённых в две длинные косы, красиво выделялись красные ленты.

Падре начал обряд. Сначала — венчание. Он говорил на латыни, потом на испанском, и я слышал каждое слово. Он спросил, добровольно ли мы вступаем в брак, и мы ответили «да». Он соединил наши руки, и я почувствовал, как пальцы Ишчель дрожат. Потом он благословил кольца и протянул их нам. Я надел кольцо на её палец, она — на мой. Кольцо показалось мне холодным, но быстро согрелось. Падре прочитал молитву, окропил нас святой водой и произнёс слова, которые я запомнил на всю жизнь:

— Что Бог сочетал, того человек да не разлучает.

Я посмотрел на Ишчель. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась, и я понял, что всё, что я делал до этого, война, победы, сделки, всё было только ради этого мгновения. Ради того, чтобы она стояла здесь, рядом со мной, и стала моей женой. Не на словах, и не в мечтах, а перед Богом и церковью.

Потом началось крещение детей. Падре взял Терезу на руки, и она, почувствовав чужие руки, захныкала. Но он что-то тихо сказал ей, и она затихла. Он спросил, как её назвать, и Ишчель ответила:

— Тереза.

Падре наклонился над купелью, небольшой каменной чашей, стоявшей у алтаря, и трижды полил голову девочки водой. Вода стекала по её лицу, и Тереза снова захныкала, но уже тише. Потом он помазал ей лоб елеем и надел на неё крошечную белую рубашечку, которую достал из-под алтаря. Затем взял свечу и зажёг её от той, что горела у распятия.

— Прими свет Христов, — сказал он, и его голос дрогнул.

Потом настала очередь Марии. Она держалась храбро, не плакала, только смотрела на падре большими глазами. Она сама ответила «да», когда он спросил, хочет ли она креститься, и когда вода коснулась её головы, она даже не вздрогнула. Падре улыбнулся ей и сказал:

— Теперь ты — дитя Божье, Мария.

Он окропил святой водой и нас, и стены церкви, и даже воздух, казалось, стал чище от его усилий. Свечи горели ровно, и их свет ложился на лица всех, кто стоял у алтаря. Падре подозвал меня и протянул мне бумаги — свидетельство о браке и свидетельства о крещении. Я взял их и спрятал за пазуху. Эти бумаги были не просто документами, они являлись доказательством того, что мы существуем, как семья. И если что-то случится со мной, то у них будет защита.

После обряда мы вышли из церкви. Солнце уже поднялось, и воздух стал тёплым. Падре проводил нас до двери, он выглядел уставшим, но довольным. Я обнял его.

— Спасибо, отец, — сказал я.

— Не благодари, — ответил он. — Я сделал то, что должен был сделать. Теперь иди, тебя ждут дела, а я позабочусь о них.

Мы вернулись в гостиницу, после чего я отпустил пятерых охранников в асьенду, а на следующий день вместе с семьёй поехал в сторону женского монастыря. Двоих охранников, что ещё оставались вместе с нами, я отправил в небольшой городок на пути в Кампече, недалеко от Мериды, чтобы они не знали, куда я спрячу свою семью. Ведь, чем меньше знают людей об этом, тем лучше я буду спать. Мы ехали молча. Ишчель держала Терезу на руках, а Мария смотрела по сторонам, запоминая дорогу. Я знал, что она запоминает, она запоминала всё, как и я когда-то.

Монастырь показался минут через сорок, белые стены, высокая колокольня, сад с