Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

— Юра, запомнил, как катать лепёшки?

Он кивнул.

— Чего стоим? Бери колоб и раскатывай.

— Иван? — кликнул я Салихова, перевернув лепёшку. — Лепёшки будешь печь. Ну и не забывай поглядывать вокруг. Лепёхи складывай под полотенце. Подопреют и мягкими станут

— Есть.

Все были заняты делом, кроме Антона, который бдил.

— Теперь измельчаем лук и смешиваем с мясом. Солим, перчим и месим до тех пор, пока оно не начнёт слипаться. Тит, меняешься с Гоней. Начинайте.

Тит снял кафтан и, засучив рукава, усердно замесил фарш. Юра пыхтел и катал лепёшки. Катать приходилось Салихову — Юра уставал, и у него откровенно не получалось, но он старался. Тем временем я нашинковал лук — ловко и красиво — и заправил его яблочным уксусом, совсем немного.

— Всё, Тит, довольно. Угли подошли, пора запекать.

Я смочил руку в холодной воде и, взяв шмат фарша, ловко распределил его на широкой палке. Налепив все пять штук и раздув угли, поставил на мангал. Мясо зашипело, жир закапал на угли, и повалил ароматный дым. Он поднимался вверх, распространяясь по всему подворью. Я быстро перевернул палочки — кебаб запечатался, ничего не отвалилось и не упало. У меня никогда не падало, и в прошлой жизни тоже. Румяный, запечённый кебаб смотрелся умопомрачительно, аппетитно и просто восхитительно. Все присутствующие непроизвольно глотали слюну, а у кого-то урчал живот, требуя этот шедевр. Когда кебаб поспел, я достал лепёшку, обхватил ею кебаб, снял его, добавил маринованного лука, завернул, подоткнув с двух сторон, разрезал и вручил братьям.

Тит и Юра кусали горячий кебаб и жевали с умилёнными лицами.

— Ну как, государь, вкусно? — Тит закивал, не имея возможности говорить: рот был занят.

Я завернул оставшиеся четыре штуки, протянул Титу и дал понять глазами, чтобы он угостил охрану со своей руки. Он прожевал последний кусок и подозвал:

— Антон, Иван, угощайтесь, — и подал каждому по половине.

— Благодарствую, государь, — поклонились Антон и Иван, принимая угощение.

— Мамушка! — замахал Тит рукой, увидев Евдокию.

Евдокия Фёдоровна величественно доплыла к нам.

— Чего тут у вас? — спросила она, оглядывая нашу кухню.

— Вот, мамушка, рубленку запекли с лепёшками. Вкусно… Искандер, дай мамушке попробовать.

Евдокия Фёдоровна с заметным удовольствием съела половину и не отказалась от другой.

— И вправду вкусно. Да ты, Искандер, просто мастак готовить.

Я выложил остатки фарша на мангал. Дымок от жарящегося кебаба поплыл над усадьбой, и этот дразнящий аромат заставлял услышавших его оборачиваться. Разумеется, не устоял и Василий Михайлович.

Щербатов подошел в компании Кузьмы.

— А я-то гадаю: откуда по всей усадьбе так вкусно пахнет? Эх, государь, а меня к столу не позвал. Мамушку позвал… — укоризненно вздохнул Щербатов.

— Полно тебе, Василий Михайлович. Мы с Искандером впервые рубленку готовили. Боялись, что выйдет невкусно.

— Ой, лукавишь ты, государь, — хитро прищурился Щербатов, кивая на уплетающего за обе щеки Юрия.

— Угощайся, Василий Михайлович, — протянул я свёрнутый кебаб, не деля его пополам. Гоня тем временем раскладывал на мангале шашлык из рёбрышек. Видя, что пикник наш продолжается, расходиться никто не собирался.

Антон и Салихов держались на почтительном расстоянии, но так, чтобы успеть защитить братьев в случае необходимости.

— Хорошие ребятки, да и службу несут справно, — с удовлетворением отметил Щербатов. — Токмо получается, что ты почитай всех Шуйских изгнал.

— А Барбашины тоже к ним относятся? — удивился я.

— Тожа к Шуйским крепятся, ихняя родня, — вздохнул Щербатов. — Как-то всё у тебя выходит, Искандер, с Шуйскими наперекосяк. Насолил ты им изрядно.

— Так это не я такой плохой. Выходит, что Шуйские хорошим людям житья не дают.

Щербатов долго смотрел на меня, а потом разразился хохотом.

— Ой, уморил! Хороший человек… Ох хо-хо!

Но вышло так будто Василий Михайлович в воду глядел.

В усадьбу пожаловал боярин Всеволод Андреевич Барбашин — член ближней боярской думы. Барбашины были ветвью угасшего княжеского рода Глазатых-Шуйских: род сильный и влиятельный. Всеволод Андреевич держался достаточно независимо и пользовался влиянием среди Шуйских. Иван Васильевич Шуйский, глава их партии, всегда считался с его мнением. Потому приезд Барбашина к государю не был простым визитом вежливости.

Мы занимались арифметикой, когда Щербатов сообщил нам о госте. Прибежавшие девки помогли Титу переодеться, и он в сопровождении меня, Гаврилы и двух охранников вышел в большую горницу. Там он сел в скромное кресло, предназначенное ему вместо трона.

— Здравия тебе, государь, — склонился в глубоком поклоне боярин Барбашин вместе с Василием Барбашиным, прибывшим с ним. Как оказалось, Василий был младшим сыном Всеволода Андреевича.

Боярину было явно за пятьдесят. Ухоженная борода с обильной проседью, лицо, изрезанное морщинами, подчёркивающими суровость и надменность. Он вошёл неторопливо, с достоинством, и остановился, оглядев горницу тяжёлым взглядом.

— Государь, — склонился он полу поклоне, — прибыл я, чтобы засвидетельствовать своё почтение и узнать: за что изгнали сына моего из охранного отряда? За что ославили его? Не верю я, что он посмел оскорбить тебя, государь, своим непочтением. И кто таков Александр Иванович Титов, что осмелился свершить это?

Тит выпрямился.

— Александр Иванович Титов — мой дворянин. Начальник моей охраны. Вот он.

Тит головой указал на меня.

— А изгнан твой сын Василий и ещё трое подобных ему — по моему указанию. Гаврила, принеси и зачитай его.

Гаврила принёс бумагу, развернул её и торжественным голосом стал читать. Закончил он так:

— «За леность, праздность и всяческие другие проступки, за отказ выполнять приказы начальствующего лица — изгнать указанных недорослей из охранного отряда. Распоряжение моё исполнить и указать в разрядном приказе. Подписано собственною рукою государя».

Наступила тишина. Василий Барбашин стоял с низко опущенной головой, и лицо его медленно заливалось краской.

Я решил ещё больше сгустить обстановку.

— Всеволод Андреевич, я нисколько не сомневаюсь, что ваш род славен и уважаем. Но это не значит, что сын ваш может кичиться славою предков и прикрывать ею своё позорное поведение. Этим он не прославляет род, а, наоборот, позорит его. На все мои увещания ваш сын отвечал лишь презрением и насмешками. Оскорбляя меня — своего прямого начальника.

— Я тому свидетель, Всеволод Андреевич, — поддержал меня Тит. — Потому и счёл правильным изгнать Василия и ему подобных из