Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

— Я верю, — сказал он. — Но, к сожалению, это вера чистейшей воды, и она ничем не подкреплена.

— Только вашим желанием? — подсказал я.

— Дело не в этом. Я верил в это и до кризиса, когда нас никто никуда не гнал. Ты же видел мою библиотеку. Я всю жизнь мечтал о космосе.

— Так почему же вы не летите? Вы считаете себя слишком старым?

Он усмехнулся.

— Ты знаешь, Валя, как раз поэтому я готов лететь хоть к черту на рога. Здесь мне терять нечего. Уж лучше так, чем доживать свой век, наблюдая. как уничтожают все, что ты любил.

То же самое написал в предсмертной записке отец.

— Так в чем же дело? — продолжаю настаивать я.

— Ты, правда, не понимаешь? А ты не знаешь, сколько стоит полет холостяку или человеку не фертильного возраста?

— Что такое «фертильный»?

— Способный к продолжению рода.

— Сколько? — упрямо спрашиваю я.

— В десять раз дороже, чем тебе, если бы ты собрался лететь с ней, — он кивнул на стену, за которой спала Саша. — Такова установка правительства. Чтобы старики не занимали место. Надо спасать детей.

Спасатели...

— Говорят, у американцев по-другому, — продолжает он. — У них и раньше пенсионеры путешествовали.

...Даже для нас полет стоит очень и очень дорого. Продано все, что только можно продать. И это еще притом, что в каждом корабле, по рекомендации генетиков, летит не менее ста супружеских пар. Наши родители с радостью отправились бы с нами, но это нам уже не по карману.

— Дорогие брачующиеся, — торжественно произносит тетенька, читая текст открытой книги. — Согласно статье двенадцатой Нового административного кодекса Российской Федерации, вступая в брак, вы имеете выбор из трех вариантов, и этот выбор вы должны сделать именно сейчас. Первый вариант: вступая в брак, вы проходите процедуру добровольной стерилизации...

Я видел тех, кто пошел на это. Их безошибочно узнаешь по загнанному взгляду и стремлению получать от жизни непрерывное удовольствие, не получая его совсем.

— ...Второй вариант, — продолжает читать тетенька: — Вступая в брак, вы добровольно передаете заботу обо всех своих будущих детях правительству Объединенных Аллахом Земель Ислама без права пытаться искать их и каким либо образом влиять на их дальнейшую судьбу.

Казалось бы, какая разница — мусульманин, православный, католик?.. Где-то ведь он будет жить... Вот только всем «из непроверенных источников» известно, что наших детей в ОАЗИ превращают в евнухов. Я очень, очень давно не видел на улице беременных женщин. Или они, сгорая от стыда, прячутся по домам?

Как было бы здорово, если бы это было неправдой. Тогда бы, замерзая где-нибудь в космическом холоде или сгорая возле белого карлика, я бы мог думать: капля моей крови осталась на Земле... Но нет, я уверен, что это правда.

— ...И, наконец, третий путь, — сообщает тетенька, отрываясь от бумажки, — покупка лицензии на космический полет. — Она с любопытством оглядывает нас.

— Мы выбираем третье, — твердо говорю я.

Тетенька поднимает брови. Все-таки такой выбор делает не каждый второй и даже не каждый десятый.

— У вас есть квитанция об оплате? — спрашивает она.

— Да, конечно, — протягиваю я ей корешок.

— Замечательно! — говорит она, беря бумажку. — Приготовьте кольца, приступим к церемонии.

И из колонок над столом начинает струиться веселенький марш Мендельсона.

Выйдя из мэрии, мы с Сашкой садимся в украшенную машину. Я выглядываю из окошка и вижу зеленое полотнище.

— Мы еще вернемся, суки, — тихо говорю я сам себе. — Вы еще запоете... Слава Христу!

Хоть я и неверующий.

Та ячейка партии «зеленых», что размещалась в одном из обшарпанных микрорайонов пыльного промышленного города, не была чем-то знаменита. Город по чистому недоразумению носил звание мегаполиса — хотя в нем и проживал миллион с хвостиком человек, это была почти провинция. Три старых театра, где знаменитости бывали только на коротких гастролях, несколько красивых кинотеатров, в которых катали стандартный набор фильмов, дискотеки и кабаки. Вот и вся культурная жизнь. С политикой было то же самое: вечный приют филиалов, место ссылки проигравших и отстойник для неудачников — таким был город для жаждущих власти.

На городе лежало проклятье третьесортности, ступеньки к славе: он никогда не был столицей, в нем не было уникальных соборов, на его улицах никогда не кипели знаменитые сражения прошлых лет. Когда-то он был мускулами страны — промышленный гигант, заслонявший солнце дымами своих заводов. Но и тогда все, кто хоть чуть-чуть поднимался над уровнем соседей и коллег по работе, стремились в столицы — к богатству, известности, почету.

С тех пор мало что изменилось — жители города видели слишком много первосортного искусства и ярких столичных интриг, чтобы искренне восхищаться делами всех своих земляков, но были слишком скупы, чтобы достойно платить тем немногим из них, кто заслуживал этого.

Так и жила эта партийная ячейка: десяток человек собирались раз в неделю, переписывались по всемирной паутине с киевской штаб-квартирой, раз в месяц ходили на общегородские собрания. Собственного офиса, понятно, никакого не было, а собирались по домам у партийцев. Несколько лет квартиры менялись, ни у кого не хватало терпения бесконечно убирать окурки и отмывать со всех стен краску, которой рисовали плакаты, но полгода назад от одной стареющей активистки ушел очередной потенциальный муж, и она, махнув на себя рукой, превратила квартиру в стационарный пункт сбора. Громких акций собственно за ячейкой тоже никаких не значилось — пару раз выходили всем составом на пикетирование местной угольной электростанции, да по своему почину изрисовали стену завода, чем-то отравлявшего крохотную городскую речку.

Но в тот день ячейка чрезвычайно оживилась. К ним почти случайно зашел человек, не припорошенный тальком провинциальности. Сын преуспевающих родителей, учившийся за границей, прибыл на каникулы. Вадим Коваль, по большому счету, был скучающим лоботрясом. Он четко знал свою судьбу на несколько лет вперед: учеба, работа под началом родителей, вхождение в благопристойный образ жизни, в конечном итоге женитьба. Не то чтобы он хотел, жаждал