Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Саян слушал молча и знай попыхивал трубкой.

— Осваиваешь новое оружие, Саян, — сказал я.

— Хорошо бьёт, — степенно ответил хакас, кивнув на ружьё. — Только таскать тяжёлая. Отсюда только стрелять. Из дома ни ногой. И отдача, как олешек копытом бьет.

Он поглядел на Гришку с Алиёй, которых уже усадили к чаю, и добавил, понизив голос:

— Добрых людей сразу вижу. Хороших людей себе взял.

— Ребята отличные, — согласился я.

Саян доверительно кивнул и вдруг протянул трубку Гришке:

— Затянись.

Тот, не чуя подвоха, затянулся от души и тут же согнулся, кашляя так, что с потолка посыпалась пыль. Саян хлопал его по спине узкой ладонью и почти беззвучно смеялся.

— Ничего, — приговаривал он. — Стрелок крепкий.

* * *

А потом Прохоров вышел на середину зала с двумя листами в руках.

— Становись!

Гарнизон построился. Мы с Гришкой и Алиёй встали с краю.

Прохоров развернул первый лист.

— Приказ по войскам шестьдесят второй армии. Для борьбы со снайперами противника, уничтожения командного состава, наблюдателей и наиболее важных огневых расчётов создать при штабе армии снайперскую группу для выполнения особых боевых заданий. Оперативное использование группы возложить на разведывательный отдел штаба армии.

Он перевёл взгляд ниже.

— Командиром группы назначить младшего сержанта Сотникова Алексея Фёдоровича.

Я кашлянул.

— Тут, товарищ старший лейтенант, ошибочка вышла. Ефрейтор я.

— Уже нет.

Прохоров убрал первый лист и достал второй.

— А это приказ по дивизии. Ефрейтору Сотникову Алексею Фёдоровичу присвоить воинское звание младшего сержанта. Красноармейцу Валиевой Алие — звание ефрейтора.

Он чуть помедлил и посмотрел на Гришку.

— А с тобой, Демидов, бумаг вышло побольше. По распоряжению кадрового управления тебя переводят из состава Военно-Морского Флота в Красную Армию и зачисляют в снайперскую группу. Этим же приказом присваивается звание ефрейтора.

Гришка моргнул.

— Это что же, товарищ старший лейтенант… не краснофлотец я больше?

— По бумагам — нет.

— Вот зараза… Ну да ладно… Моря здесь все одно нету.

Но глядел он будто бы растерянно. Прохоров тем временем сложил оба листа.

— Вот теперь всё правильно, товарищ младший сержант, — сказал он уже мне. — Пока останетесь при взводе, но задания будете получать через штаб армии. Понадобитесь на другом участке — получите приказ и пойдёте туда.

— Понятно.

— И ещё. О подвигах ваших слыхал… Наградные на вас уже ушли. Когда вернутся — тогда и узнаете, что там, наверху, решили… Ну, разойдись!..

— А морячок-то ваш теперь сухопутный! — встрял Ванька.

— Сам ты сухопутный, — огрызнулся Гришка. — Я моряк, понял? Это у них там в бумагах что-то напутали.

По подвалу прошёл смех. Кроме Гришки и Алии все поняли, какая это шутка — во много недель длиною, боевых недель. Ничего, и им расскажу — или ребята расскажут.

Уже позже, когда все разошлись по своим местам, я нащупал под гимнастёркой сложенный треугольник.

Читать при всех не хотелось. Для этого письма мне нужен был угол потише.

Угол потише я вскоре нашел, зажег там огарок свечи — роскошь такую подогнал мне Ванька, знал, что сяду читать письмо от Татьяны. Наконец, я развернул треугольник.

Почерк у Тани был разборчивый, буковка к буковке, как в классном журнале, только к концу строчек буквы почти неизменно съезжали вниз: писала она, видно, полулёжа.

'Здравствуй, Алексей.

Не знаю, где догонит тебя это письмо и догонит ли вообще. Пишу, а сама думаю: где ты сейчас, что с тобой? Мне рассказали, что из госпиталя ты ушёл раньше положенного, не долечившись, и снова воюешь. Очень тебя прошу, Алёша, береги себя. Знаю, что просить об этом тебя без толку, и всё равно прошу.

Я в Астрахани, в госпитале. Поправляюсь. Рана заживает, врачи мною довольны, сказали «все хорошо», а кормят здесь так, что и в мирное время не в каждой больнице такое питание было. Я тут, кажется, поправлюсь во всех смыслах.'

Я прочёл это и порадовался — не застеснялась она мне это написать. Честность Тани и прямота совершенно точно остались при ней.

'Палата у нас на шесть человек, и я тут, представь, самая молодая. Рядом лежит Зоя, связистка, она в госпитале второй месяц и знает всё на свете: кто из врачей добрый, у кого из санитарок можно выпросить грелку, а кого не стоит и звать лишний раз. И вот наша Зоя мне все уши прожужжала со своими курсами: при госпитале записывают выздоравливающих на курсы связисток, а способных обещают учить дальше, на радисток. Зоя говорит, у меня выйдет: слух хороший, и рука, говорит, учительская, точки с тире отбивать будет исправно. А напротив лежит Клава, зенитчица, и как только разговор ни зайдёт, зовёт в зенитную артиллерию с собою: у них в полку девушки — чуть не половина расчётов, и рассказывает она про своих так, что заслушаешься. Они спорят надо мной, как две свахи, а я слушаю и чувствую себя богатой невестой: все меня делят, а я знай себе цену набиваю.

Сама я пока только встаю, хожу до окна и обратно, держась за спинки кроватей, но всё же хожу, без всяких палок и костылей, и горжусь собой при этом, как первоклассница на первой перекличке. Да, чуть не забыла похвастаться. Одна докторша узнала, что я знаю немецкий, и теперь зовёт меня не иначе как разведчицей. Я не спорю: пусть в нашей палате будет своя разведчица.'

Я понял, что улыбаюсь, перевернув двойной тетрадный листок. Таня, Таня. Таня-сандружинница, Таня-переводчица, Таня-разведчица. Кем-то ещё тебя сделает война? Всё ты осилишь, Таня, только поправляйся да береги себя. Я снова вернулся взглядом к строчкам.

«А ещё я здесь плохо засыпаю. Потому что тихо, никто не стреляет, не надо вслушиваться, а сна от этого сразу нет. Лежу и слушаю тишину. Девочки говорят, это пройдёт. А пока, чтобы заснуть, я вспоминаю всех наших и тебя. Да, вот ещё что… Оперировала меня — знаешь кто? Твоя старая знакомая. Нюра Ласточкина. Врача на месте не оказалось, ждать было нельзя, и она сделала операцию сама, под свою ответственность: медицинская сестра от „А“ до „Я“ выполнила работу хирурга. Здешние врачи, когда узнали, только головами качали. Сказали, только это меня и спасло. Потом она до самой переправы