Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Последние строчки она написала совсем мелко, потому что место на листе кончалось.

'Передавай привет всем нашим. Ваньке скажи, чтобы не смел совать нос куда не следует, я ведь его знаю. Кузьме, Саяну, Степанычу, всем-всем. И если что-то слышно про Андрюшку, напиши мне о нём хоть строчку. Как он там?

А лучше пиши обо всём, если выпадет минута и если письмо мое дойдет. Таня.'

Я дочитал и посидел немного, глядя на огонёк свечи. Потом перечитал его ещё раз и на словах про одноклассницу задержал взгляд. Это слово только чуть дальше отстояло от прочих, а больше ничего такого в нём не было.

Ай, да Таня. Ничего ведь прямо не сказала. И всё сказала.

Я аккуратно сложил треугольник по старым сгибам и убрал во внутренний карман. Завтра же раздобуду лист бумаги и напишу.

* * *

Ростовцева держали в подвале при комендатуре, в бывшей кладовой с намертво заложенным окном.

Здесь он провел ночь, а утром за ним пришли. Двое конвойных провели его через двор в дом напротив, и там, в комнате с печкой и портретом фюрера на стене, его ждали — сидел за столом человек в сером мундире без привычных армейских знаков различия. Перед ним лежала раскрытая папка.

— Фельдполицайкомиссар Хартман. Тайная полевая полиция. — Представившись, он кивнул на табурет. — Садитесь, Ростовцев. Разговор у нас будет долгий.

— Доброе утро, — хмуро поздоровался Дмитрий и сел.

— Итак. Ефрейтор Дмитрий Ростовцев, тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения. Русский по национальности. Доброволец, состоите на службе германской армии. Начнём с боя у завода. Расскажите ещё раз, как погиб лейтенант Вебер.

— Я уже рассказывал. Дважды.

— Расскажите в третий.

— Лейтенант Вебер повёл взвод прочёсывать развалины. Русский снайпер открыл огонь. Мы понесли потери, залегли, лейтенант поднялся в атаку и был убит. После этого я скомандовал отход. Здесь нечего долго рассказывать.

— Вы, говорите, скомандовали. Вы не были там старшим по званию. — Хартман сделал пометку. — Рядовой состав показывает иначе: вы закричали «назад, все назад» и первым побежали. Взвод побежал за вами.

— Я вывел людей из-под огня. Останься мы там, было бы потеряно всё подразделение.

— Это как посмотреть. Может быть, вы спасали подразделение. А можно расценить всё иначе — вы спровоцировали бегство перед противником. Для суда разница существенная. Идём дальше. Вернее, поговорим о том, что было раньше, немного до этого. Вы привели взвод к позиции противника, полагая, что там один стрелок. Выжившие показывают: выстрелы почти одновременно приходили с разных направлений. На месте боя, к слову, найдены русские гильзы в трёх разных точках.

— В этих развалинах русских гильз больше, чем камней, господин фельдполицайкомиссар. А что стрелок там был не один, я не знал. Что ж, знаю теперь. И ещё одно. Не я привёл взвод. Лейтенант Вебер, чьей фамилии я тоже не знал, потому что он не представился, когда появился в нашем укрытии… так вот он приказал прочесать район, а я сразу предупреждал его, что этого делать нельзя. При солдатах предупреждал. Спросите их.

— Спросим, — согласился Хартман и сделал ещё пометку. — Дальше. Где ваша винтовка, Ростовцев? Снайперское оружие, вверенное вам рейхом.

— Потеряно при отходе.

— Не потеряно, а вы его потеряли. — Хартман поднял глаза. — Снайперскую винтовку.

— Я в тот момент выбирал между винтовкой и собственной жизнью.

— Понимаю. — По его тону было никак не разобрать, что именно он понимает. — А теперь главное. Свидетели показывают, что до боя вы заявили офицеру, дословно: вы разуверились в германской военной системе. Было сказано?

— Было, — помолчав, ответил Ростовцев.

— Объяснитесь.

— Извольте. — Ростовцев выпрямился на табурете и смотрел сначала на Хартмана, но потом взгляд его соскользнул вниз, на бумаги, и за них зацепился. — Я пришёл к вам добровольцем, потому что верил в великую миссию освобождения. Мне сказали: Германия идёт освобождать мою страну от большевиков. Это было дело большое и нужное. Но то, что я здесь увидел, никак не вяжется с освобождением.

Хартман же смотрел на Ростовцева — на прилипшую ко лбу чёлку, на то, как он смотрит в никуда и как сжимает пальцы, сцепив руки на коленях.

— Поясните.

— Мне ничего пояснить. Я добавлю… Мой командир, кадровый офицер рейха, выставил под русский огонь сначала одного солдата, Рудольфа Фогеля. А потом собственных стрелков. Использовал нас не как квалифицированных стрелков, а как живую приманку, чтобы выследить Призрака.

Он осёкся. Сказано было уже больше, чем следовало. Да что там, и вовсе не нужно говорить свои мысли этому дознавателю, нужно было сказать только то, что тот счёл бы правильным, но Ростовцев теперь, выходит, не выдержал и выплеснул накипевшее.

— Продолжайте, — предложил Хартман.

Дмитрий покачал головой так, словно она вмиг стала очень тяжелой. Как говорила бабушка, пудовой.

— Мне больше нечего сказать.

— Отчего же. Вы ведь ещё историю вспоминали, при свидетелях. Про четырнадцатый год.

— Вспоминал, — не стал отпираться Ростовцев. — В четырнадцатом Германия объявила войну России. Двадцать восемь лет прошло, и Германия второй раз идёт войной на Россию. Наполеон тоже входил в неё в полной уверенности, что война уже выиграна. Чем кончилось, вы знаете.

— Вот теперь мы добрались до сути. — Хартман отложил карандаш. — Пораженческие разговоры.

— Я реалист. И здесь, на полях сражений, вижу, как всё есть.

— Суд разберётся, как всё есть. — Хартман закрыл папку. — У вас набирается несколько пунктов обвинения, Ростовцев. Обстоятельства вашего отхода из боя. Возможное неповиновение приказу. Утрата вверенного оружия. Теперь эти высказывания. Как всё это квалифицировать, решать не мне, но некоторые статьи в условиях военного времени предусматривают смертную казнь.

— И что будет со мной дальше?

— Сегодня я закончу рапорт. Он уйдёт вместе с протоколами в военную юстицию. Решение о предании вас полевому военному суду примет командир, обладающий судебной властью. Не беспокойтесь, здесь, в Сталинграде, система полевых судов работает отлажено и быстро. Вам не придется долго ждать.

— А что напишете вы?

— Что считаю вас политически ненадёжным. И что обстоятельства вашего поведения в бою требуют судебного разбирательства.

— Мне не в чем себя упрекнуть,