Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Все это я выслушал, разумеется, уже не на дороге, а в стоящем около нее укрытии для транспортных средств — что-то вроде открытого сарая или ангара. Ехать дальше было пока нельзя: над дорогой показывались штурмовики, и мы, как люди бывалые, совместно рассудили, что береженого Бог бережет. А под крышей не чувствовались ни ветер, ни морось, и вообще было непривычно уютно — самое место рассказывать истории.
Все-таки через некоторое время я высунул голову из-под крыши и посмотрел на небо. Оно уже было чистым, если нс считать облаков.
Я обернулся и взглянул на унтер-офицера: он уютно сидел, привалившись к дальней стене, на груде каких-то старых мешков. Стена над ним и вокруг была покрыта солдатскими граффити. Видимо, этот сарай служил армейским перевалочным пунктом, причем уже далеко не первый год. Когда-то кто-то здесь от скуки сделал на стене надпись, его примеру последовал другой, третий, а потом и солдаты следующей партии; мне ли не знать, как легко рождаются подобные локальные традиции?..
И вдруг мне тоже захотелось расписаться. А почему бы и нет? Спонтанные абсурдные поступки — неплохое средство для поднятия общего тонуса. Ну и как же мне себя увековечить? Просто писать свою фамилию — как-то глупо. Какой-нибудь знак. Чтобы запомнилось. Я задумался — обратил, так сказать, свой взор внутрь, цепляя им пробегающие мысли; мысли попадались невеселые и по преимуществу недавние...
Я подобрал поблизости кусок каменной крошки и четко вывел на кирпиче:
Marcus Junius Brutus. Anno МСМХХХIХ
Потом я опять повернулся к своему спутнику.
— Все. Расписались — теперь в путь.
3
Создавая художественное произведение, автор всегда, сознательно или бессознательно, задает своей волей некоторую систему законов, в рамках которой его героям разрешается действовать. Иными словами, автор выступает в роли бога-создателя — в самом буквальном смысле. Так же, как и Создатель нашего «реального» мира — на самом деле просто автор книги, героями которой являемся мы.
Сложнее, когда автор пытается вербализовать свою игру, обращаясь к герою напрямую. Тогда получается что-то вроде диалога Создателя с человеком. Хотя почему «вроде»? Получается именно то самое. Это сильный художественный прием, но в книгах он применяется редко из боязни свалиться в безвкусицу. Впрочем, в жизни — тоже. Наши Авторы любят изящество. Они предпочитают не вмешиваться в сюжет лично, а выстраивать сцену за сценой так, чтобы герой совершал все предписанные ему действия как бы самостоятельно — возможно, даже ощущая при этом нечто похожее на свободу воли..
И совсем сложно, когда герой — он же автор — пытается представить себя в качестве постановщика и зрителя пьесы, в которой сам же играет.
В обыденных терминах это называется «взглянуть на себя со стороны».
Увидеть свою собственную жизнь как художественное произведение. Это возможно всегда, но почему-то удается очень немногим.
Творец, зритель и участник.
Ощутить себя нс героем, а зрителем — значит в какой-то степени стать богом.
Андрей Рославлев сам не знал, когда именно он подумал об этом в первый раз. Для такого взгляда со стороны все земное для человека должно немного отодвинуться в сторону. Возможно, что-то подобное произошло с ним три года назад, в лагере на медных рудниках; но он очень не любил вспоминать то время — точнее, сама память не пропускала эти воспоминания, сразу выставляя защиту. Возможно, взгляд со стороны пришел раньше — во время боев в окружении; тогда ломались убеждения у многих людей, наконец четко осознавших, что имперская пропаганда в данном случае не врет, что они преданы собственным бездарным командованием и теперь обречены... А возможно, новый взгляд пришел позже — после новой присяги, когда, посмотрев в зеркало, Андрей увидел человека, совершившего предательство.
Предательство. Задумываясь на эту тему, Андрей всякий раз обнаруживал среди сложного вороха чувств странную сладковатую благодарность. Благодарность судьбе, которая заставила его это совершить. Предательство. Оно здорово расширило его представления о мире. Избавило от многих иллюзий. И от многих страхов. Разве можно напугать позором или смертным приговором людей, которые сами давно считают себя опозоренными и приговоренными? Существуют пороги, за которыми бояться почти нечего...
Совершенно не страшно признавать, что наш мир, оказывается, невероятно прост. То, что мы считали живым существом, оказалось примитивной игрушкой с механизмом из ржавых шестеренок. Все наши неповторимые впечатления, поступки и переживания суть только комбинации поворотов простого механизма — как в счетной машинке.
Боже, как здесь, оказывается, скучно, говорим мы себе, а шестеренки продолжают вращаться...
— ...Значит, так. Командование Южной группы РОА напоминает, что надеется на вашу высокую стойкость, и подтверждает необходимость оборонять занятые рубежи до последней возможности. Но! В случаях, когда эта возможность исчерпана — например, если опорный пункт оказался под угрозой окружения, — следует, игнорируя все распоряжения имперских инстанций, немедленно прекратить оборону и обеспечить вывод людей на запад. Технику стараться не бросать, она еще понадобится. На попытки гвардейской сволочи воспрепятствовать отходу — отвечать огнем, уничтожая заградительные посты до последнего человека. Все это, разумеется, означает окончательный отказ от присяги, но похоже, что время, когда надо было соблюдать клятвы, уже прошло. Точкой сбора для всех отходящих групп нашего сектора назначается Бастия. Таков, господин капитан, приказ, который мне велели передать. Есть ли у вас вопросы?..
— Бежим, — сказал капитан утвердительно. Он вообще держался очень уверенно, и чувствовалось, что такое поведение для него обычное; настоящий фронтовик, одно слово. — Понял я твой приказ, поручик. Так, значит, в Бастию? Похоже, что уже скоро. Пока, правда, еще держимся, но пока они просто за нас всерьез не берутся.
— Сколько вас тут всего? — спросил я для очистки совести.
— Вот именно тут? Кроме моей группы — рота ополченцев и три ягдпанцера...
Я молчал, не зная, что еще сказать. Сотня стариков и мальчишек