Воздушная кавалерия. Том 11 - Джек из тени
— Алиса… — мысленно бросил Кирилл. — Сделай красиво…
— Да-да-да! — предвкушающе взвизгнул мелкий дьяволенок с кошачьими ушками, яростно потирая лапки. — Глушу центральный свет, вывожу потоки на главный проектор зала! Держись, Европа, сейчас будет больно!
Щелчок — и добрая половина массивных хрустальных люстр под сводами зала плавно погасла. Золотое сияние сменилось глубоким полумраком, в котором яркими светляками остались гореть лишь настенные бра и подсветка карнизов. Толпа замерла, в наступившей тишине Кирилл ударил по струнам.
Звук, вырвавшийся из испанской гитары, не имел ничего общего с переборами фламенко. Это был тяжелый, раскатистый аккорд, от которого у стоящих в первых рядах офицеров зазвенели орденские колодки на груди. Инструмент пел низко, объемно, заполняя колоссальный объем зала густым драйвом.
Однажды мир умрёт и погрузится во тьму.
Сожмётся время в точку, ставя точку всему.
Бессмертный дух узнает, что такое «не быть»…
Я это знаю — пора уходить!
Фернандо перестал улыбаться. Его брови медленно поползли вверх. Строганов перешел на жесткий ритмический бой. Пальцы летали по грифу, выбивая из струн шквал звука, в котором слышался рев реактивных турбин и лязг закрывающихся затворов:
Моя реальность стала вдруг меня угнетать.
Мне нужен мир, в котором можно что-то менять,
Где каждый шаг мой, жест изменят вектор времён…
Один герой, но так много имён!
Голос Кирилла набрал мощь, взлетая к сводам зала:
Я не знал, как жить и думать, не играя!
Кем родиться — я не выбирал!
Чтобы быть Им — тем, кого я уважаю — я играл…
В этот миг огромная торцевая стена зала, затянутая темным шелком, вспыхнула. Алиса пустила в ход тяжелую артиллерию. Никаких дешевых спецэффектов — на плоскость легла объемная, пугающе четкая проекция. Сначала мелькнули кадры, знакомые лишь единицам: ночные взлеты клиновидных беспилотников в грозовом небе Маньчжурии, адский грохот плазменных печей Ореховской верфи, вспышки дуэльных клинков… А внизу строка перевода на испанский. Строганов продолжал петь, вбивая слова в головы зрителей с неумолимостью пресса:
Я делал то, что знал и то, что делать умел.
Я видел то, что есть и то, что видеть хотел.
И в прошлом я никто, теперь для многих кумир:
Своей игрою я рушил ваш мир!
Я разрывал реальность светом сотен зарниц!
В своих мирах я был героем с тысячью лиц.
Я стал легендой, мифом, приходящим во снах…
Я буду вечно жить в этих мирах!
Музыка набрала крещендо, превратившись в аккустический шторм:
Я не знал, как жить и думать, не играя!
Кем родиться — я не выбирал!
Но, чтобы быть Им — тем, кого я уважаю —
Я играл!
И снова — я играл…
Испанские гранды замерли, как каменные истуканы. Явный неформат на подобных мероприятиях был для них в новинку. Старик Альфонсо с сожалением посмотрел на Императора, всем своим видом показывая, что ему точно не хватает таких людей в своей свите.
Я не знал, как жить и думать, не играя…
Кем родиться — я не выбирал.
Чтобы быть Им — тем, кого я уважаю — я играл…
(Plamenev. Герой с тысячью лиц)
Финальный аккорд завис в воздухе долгой, звенящей нотой. Кирилл прижал ладонь к струнам, гася вибрацию. Секунда абсолютной, мертвой тишины, а затем зал взорвался.
Шквал аплодисментов был такой силы, что, казалось, задрожали хрустальные подвески люстр. Испанцы аплодировали стоя, громко выкрикивая одобрительные возгласы на кастильском. Сам Государь Николай Александрович, широко улыбаясь в усы, демонстративно отбил ладони перед Строгановым.
Кирилл выпрямился, убирая гитару от бедра. Зеленый отблески в его глазах окончательно потухли, уступив место привычной усталой насмешливости.
Фернандо подошел первым. Глаза испанского принца горели юношеским восторгом. Он забыл про аристократическое соперничество, про все на свете. Шагнув к Кириллу, он обеими руками схватил ладонь графа и яростно потряс ее, сыпля словами с пулеметной скоростью:
— Dios mío, conde! Es una obra maestra absoluta! Nunca he escuchado nada igual en mi vida! Usted es un verdadero titán, un genio! (Боже мой, граф! Это же настоящее произведение искусства! Никогда в жизни я не слышал ничего подобного! Вы — настоящий титан, гений своего дела!)
Стоявший за спиной принца адъютант в панике дернул его за рукав, пытаясь напомнить, что они говорят не в мадридском кабаке и русский граф вряд ли понимает язык Сервантеса.
Кирилл лишь мягко улыбнулся и ответил на испанском, словно он всю жизнь провел в предместьях Толедо:
— Me halaga usted, alteza. Pero el mérito es de su magnífico instrumento. La madera española tiene un alma incomparable. (Вы льстите мне, Ваше Высочество. Но заслуга здесь принадлежит вашему великолепному инструменту. Испанская древесина обладает неповторимой душой.)
Фернандо опешил, округлив глаза, а адъютант за его спиной подавился воздухом. Строганов воспользовался секундным замешательством принца. Граф сделал полшага вперед, сокращая дистанцию до минимума. Взгляд Кирилла стал тяжелым, а в зрачках на долю секунды снова прорезался изумрудный всполох активной Консоли. Он негромко, так, чтобы слышал только испанец, произнес на том же испанском:
— Не теряй времени, принц. Девочка пережила ад, и ей сейчас нужен тот, кто умеет петь о звездах, а не о золоте. Действуй активнее… Но помни, Фернандо: если твои намерения окажутся несерьезными, я достану тебя даже в Эскориале. И никакая королевская гвардия не поможет. Ты меня понял?
Принц застыл. Он посмотрел в холодные глаза русского Аудитора, затем скосил взгляд на стоявшую в отдалении Анастасию, чьи щеки все еще пылали смущенным румянцем. Фернандо медленно, с глубоким уважением склонил голову:
— Lo juro por mi honor, conde. (Клянусь своей честью, граф.)
— Вот и славно, — Кирилл похлопал юношу по плечу, разворачивая его в сторону зала.
Испанец благодарно кивнул, перехватил свою гитару и решительным, быстрым шагом направился прямиком туда, где ждала княгиня Юсупова…
Холодный петербургский воздух обжег разгоряченные легкие, выбивая остатки дворцового дурмана. Массивный бронированный «Руссо-Балт» мягко покачивался, рассекая фарами предутренний туман на набережной Мойки. За окнами мелькали чугунные решетки мостов и темные громады спящих особняков. Кирилл сидел, откинувшись на спинку просторного дивана, и чувствовал, как тело наконец-то начинает наливаться спасительной тяжестью. Мышцы расслаблялись, боль от перегрузки отступала.
— Хренасе, дорогой… — протянула Наталья, сидевшая справа. Девушка уже успела стянуть с ног туфли на шпильках, блаженно поджав босые ступни под подол изумрудного платья. Она с насмешливым прищуром разглядывала профиль мужа: — Ты у нас, оказывается, не только людей на куски режешь