Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
— Читал. Сказать честно — вы опоздали. В этих краях положиться уже практически не на кого. Ваш единственный шанс теперь...
— Знаю, — прервал его я. И добавил: — Интересно, в чем теперь ваш единственный шанс...
Он неожиданно открыто улыбнулся. И кивнул.
— Нам это тоже интересно...
«Сателлит» несся на север ровно, со скоростью примерно семьдесят километров в час. Дорога была практически пустая, так что опасаться столкновений с другими машинами не приходилось.
Скоро уже доедем.
— Странно, — сказал я. — Очень многое хочется спросить...
— Спрашивайте, — сказал Браге.
— Очень многое хочется спросить — но вопросы не формируются. С одной стороны, все так запутано — непонятно, что и спрашивать... а с другой — карты открыты. И тоже непонятно, что спрашивать. Похоже, что никакой важной информации, которой мы могли бы обменяться, просто не осталось... — Я усмехнулся.
Он тоже усмехнулся — как-то виновато.
— Черт знает, за что мы все еще воюем... — Он подумал. — Вот за что, например, воюете вы?
Я даже вздрогнул. Этот собеседник умел держать удар. Сразу и прямо задать тот единственный вопрос, на который никто из нас толком не знает ответа...
Шведы, да и не только они, вообще довольно часто задавали вопросы типа: почему мы изменили? Ну как объяснить — почему? Меня еще не было на свете, когда после московских волнений царь Алексей Павлович, власть которого к тому времени была почти номинальной, отрекся от престола, и в Ярославле был созван чрезвычайный сейм, провозгласивший Российскую республику. И на первых же выборах в этой республике — на свободных выборах! — победила партия «друзей народа». И все, с тех пор она у власти. Я при этой власти родился. Помню, в детстве я долго не мог понять: как это человек может взять и поехать из одной страны в другую? Разве можно по своему желанию пересечь границу? Граница, закрытая наглухо, на которой беглецов убивают. Социалистическая философия, возведенная в ранг религии — самой настоящей религии Древнего Востока, с грандиозными каменными и металлическими идолами. Мудрецы много веков ломали головы: можно ли осуществить платоновский «город Солнца»? Да, можно. Но он может существовать только в своей особой реальности, которая не должна смешиваться с остальным миром — так, как масло не смешивается с водой. «Сделаем добро из зла, потому что его больше не из чего сделать». Если нельзя построить государство абсолютной правды — построим для начала государство абсолютной лжи. Очень остроумное решение. Оказалось, что, захватив монополию на всю информацию, можно управлять сознанием людей как угодно. Можно, например, заставить их убивать друг друга — всех подряд или выборочно, по заранее составленной программе. Можно заставить их друг друга мучить, и не просто мучить, а получать от этого процесса удовольствие. Можно все! Но чтобы сохранить за собой все эти возможности, государство обязано контролировать каждое высказывание и каждую написанную строчку так, как это не снилось не только испанской инквизиции, но даже мэтру Кальвину. И — никаких точек опоры. Ты не то что не знаешь иных мнений, а не можешь даже предположить, что они возможны. Тебе просто не дают это узнать. И в результате — вырастают сто миллионов людей с необратимо искалеченным рассудком...
Концлагерь размером в половину Евразии. Евроазиатский Союз.
И пятиконечная звезда на гербе — символ всех пяти частей света. Обозначение перспективы, так сказать.
Все это удалось построить за какие-то двадцать лет. И теперь разрушить ЕАС изнутри уже невозможно. Наверное, надо немало пережить и узнать, чтобы принять для себя такую вот вроде бы простенькую идею: есть на свете вещи, которые делаются только грубой силой...
— ...Скажу вам так. Я не знаю, за что я воюю, но зато очень хорошо знаю, против чего. И я знаю много людей, которым здесь гораздо легче сдохнуть, чем примириться. Если вас интересуют подробности, то как-нибудь после войны я их вам с удовольствием расскажу. В цветах и красках. А сейчас, с вашего позволения, меня интересуют все-таки более практические вещи...
Браге ничего не сказал, но всем видом показал, что слушает.
— Какие у нас шансы на Юге?
Тут он ответил не сразу.
— С вашим проектом плана я знаком. Вам помогут... чем могут. Хотя возможностей у нас теперь совсем мало...
Я не стал спрашивать, у кого это — «у нас».
— Дело в том, — продолжал Браге, — что построить единый фронт все равно невозможно. Так что, собственно... Наша часть плана в основном сводится к аккуратной сдаче. Прекратить оборону рубежей... кроме тех случаев, когда это тактически необходимо. Объявлять города открытыми, не допуская их превращения в «крепости» согласно приказам этого идиота...
Он не назвал «идиота» по имени, но я был уверен, что это замечание он допустил намеренно: чтобы промаркировать уровень разговора. Он предлагал максимальную, не зависящую ни от каких формальных условий откровенность. И призывал меня к тому же.
Откровенность... За откровенность — спасибо. Значит, нам сочувствуют, но на военную помощь нам рассчитывать нечего.
— ...А ваша часть плана... Если вы хотите обороняться — то, вероятно, вам действительно следует заключать союз с Бонавентурой и уходить в горы. Лучше поздно, чем никогда. Мы не будем мешать, а чем сможем — поможем.
— Господин подполковник, — сказал я. — Когда мы приедем на место — вы беретесь побеседовать на ту же самую тему не со мной, а с моим командованием?
— Вы считаете, что это имеет смысл?
Практического — никакого, согласился я мысленно. Когда же вы, наконец, поймете...
— Да. Я считаю, что имеет.
Он ничего больше не спросил, а я не стал торопить его. В конце концов, он ведь сам пошел на контакт. До финиша у нас еще будет время, чтобы обо всем договориться.
Когда надо — я умею быть очень настойчивым.
Вот ведь как интересно. Похоже, что моя беседа с фельдмаршалом все-таки даром не прошла. Хотя сразу он мне этого и не показал, но... Так что тут мне, пожалуй, можно поставить пятерку. Другое дело, что в имеющей место ситуации наши действия — любые действия — сами по себе бесполезны...
Ладно. Будем считать, что последнее неважно.
Почему-то именно после этого вывода я наконец смог расслабиться. Чего, в самом деле, волноваться. Съездил. Задание выполнил. Теперь вот возвращаюсь —