Звездные Рыцари. Книга 3 - Юрий Винокуров

— Ты понимаешь, что это самоубийство, — сказал Грейн. Не спросил, а сказал.

— Ну почему сразу самоубийство, — я постарался, чтобы это прозвучало легко, и, кажется, даже получилось. — Бегаю я быстро, прячусь хорошо, а Гримма они вообще не видят. Попетляю, разведу их по разным направлениям, потом уйду в предгорья, а там их можно водить кругами хоть месяц.

Соврал я, честно говоря, вдохновенно.

Потому что три человека против четырёх тысяч это не «попетляю». Почему трое? Потому что уверен, что Олег меня точно не бросит. Это трое суток, максимум четверо, а потом первая же ошибка, первая же подвернувшаяся нога или неудачно вставшая стая, и всё. Никакой Печати Тишины не хватит, чтобы прятать троих, когда за тобой идёт половина сектора и когда тот, кто их ведёт, точно знает, что ищет. Я это понимал абсолютно ясно.

— Комендант, — сказал я, с трудом подбирая слова. — Я говорю это не из благородства. Я просто считаю, как вы. Если убрать из этой задачи меня, у вас триста живых. Если оставить, у вас триста человек в осаде против четырёх тысяч. Арифметика простая.

И вот тут я почувствовал Жиля.

Он молчал и по-прежнему смотрел в карту, но от него шло такое густое, тяжёлое и совершенно недвусмысленное неприятие, что я невольно повернул голову. Он хмурился. Не так, как хмурятся, когда не согласны с расчётом, а так, как хмурятся, когда при тебе говорят вслух что-то неприличное. Ему не нравилось. Ему сильно не нравилось, и, что забавно, из всех четверых в этой комнате именно он, вчерашний незнакомый мне человек из клана Воронов, воспринял мою идею как личное оскорбление.

Правильный, чёрт бы его побрал, эсквайр! Их таких ещё делают, оказывается.

А от Фридриха шло ровно противоположное, и шло очень отчётливо. Он колебался. Не радовался, ничего такого низкого в нём в этот момент не было. Он просто взвешивал, и на одной чаше у него лежали триста человек, а на другой вполне конкретная возможность оказаться от этого всего в трёх сутках пути. И я вдруг очень ясно понял, что если бы сейчас решение зависело от него, он бы согласился. Не сразу, помучившись, с тяжёлым лицом и правильными словами. Но согласился бы.

Грейн же улыбнулся.

Именно улыбнулся, спокойно и почти весело, и от этой улыбки мне сразу стало ясно, что ответ у него был готов ещё до того, как я открыл рот.

— Знаешь, Виктор, я мог бы сейчас устроить демократию, — сказал он. — Собрать все триста человек, выйти к ним, честно изложить оба варианта и предложить проголосовать. Красиво было бы. Только вот я двенадцать Игр отходил и заметил одну закономерность: те, кто на Мёртвом мире играют в демократию, умирают первыми. Причём умирают всем составом и очень быстро. Поэтому я собрал здесь четверых, чьё мнение я готов учитывать, и на этом голосование закончено. Моё мнение — оставаться.

Он снова взял карандаш и постучал им по карте, по нашей точке.

— И вот что я хочу, чтобы ты услышал правильно. Я принимаю это решение не потому, что ты вчера спас базу. Спасибо тебе за вчера, я это оценил и не забуду, но к делу это отношения не имеет. Я принимаю его потому, что вероятность того, что стада догонят колонну в поле, не равна нулю. И если она не равна нулю, то я не имею права рисковать жизнями своих людей. Так что не обольщайся, Виктор, ты тут ни при чём. Голая арифметика.

Сказано было сухо, ровно и, если слушать одними ушами, довольно обидно. Вот только я слушал не одними ушами.

Потому что за этими словами у коменданта Леонарда Грейна скрывался совсем другой смысл. Он не хотел меня отпускать. Не как ресурс, не как одарённого, который вчера развернул стадо, а просто… по-человечески. И вся эта сухая арифметика была сказана не мне. И все его громкие слова про чистую логику оказались пустыми. «Железный» комендант Грейн всё еще оставался человеком, причем человеком хорошим.

Уточнение это было сказано специально для двух эсквайр-инструкторов. Потому на базе, где триста человек, очень сложно утаить секреты и все будут знать, что именно комендант решил остаться. И вот тогда очень важно, чтобы никто, ни один человек, не смог сказать, что комендант поставил базу под удар ради своего «любимчика».

Умный, холодный, всё просчитывающий Грейн. Даже когда делает что-то по-человечески, он делает это так, чтобы придраться было не к чему.

— Понял, комендант, — сказал я. — Не обольщаюсь.

— Вот и славно. Значит, воюем, — он развернулся к карте и стал вдруг деловитым и быстрым. — Дальше. Мне не нравится сидеть тут слепым и ждать, пока враги вырастут из-за деревьев. Мне нужно знать, откуда и когда. Направлений три, — карандаш ткнул трижды, — вот, вот и вот, и одной группой я их не закрою. Значит, три дозора.

— Главную группу я возьму, — сказал Жиль.

Сказал он это спокойно, не вызываясь и не геройствуя, а просто как человек, который занимает место, потому что оно его.

— У меня двое на примете, крепкие ребята, я с ними работал. Пойдём втроём, вот сюда, — он поднялся на ноги и коснулся карты в стороне гряды. — Навстречу дальней колонне, по центру. «Пробуждение» у меня работает нормально, комендант, вы знаете. И бегаю я быстро.

Он выпрямился и добавил, чуть повернув голову к соседу:

— Из присутствующих, пожалуй, быстрее всех.

Фридрих криво усмехнулся, но, что интересно, без злости.

А я посмотрел на Жиля новыми глазами и понял, что вчера, в дверях, оценил его неправильно. Со стороны он выглядел просто поджарым, каких много. На самом деле он был сухой и жилистой сволочью из тех, что кажутся хрупкими ровно до того момента, пока не возьмутся за что-нибудь тяжёлое. Плечи узкие, а руки длинные, с плоскими крепкими кистями, и запястья толщиной с моё предплечье. Такие бегут восемь часов и потом ещё дерутся, и по ним никогда не скажешь. А его ярко голубые глаза смотрели смело и вызывающе. Этот мужчина нравился мне все больше и больше.

— На два остальных